Весь тот день я думала о Светлане. Мне казалось, что этого достаточно, чтобы устроить ей достойные поминки. Я принесла в кухню глиняный заварник с чашкой и пачку сигарет, и, пока на слабой конфорке пекся очередной блин, я пила чай, курила и читала «Волшебную гору» Томаса Манна. Мне нравилась Клавдия Шоша. Мне казалось, что она чем-то похожа на Светлану. Шоша была небрежной русской женщиной с загадочным прошлым, вопреки правилам этикета она катала хлебные шарики и, опаздывая на обед, непринужденно грохала дверью столовой. Нерасторопный быт туберкулезного курорта завораживал меня, обилие еды и праздных разговоров успокаивало. Я думала о Светлане и представляла ее там, на Волшебной горе, вот она смотрит на черное стеклышко рентгеновского снимка и видит, как темные очажки туберкулеза завладевают ее легкими. Я всегда любила рассматривать рентгеновские снимки. На днях мне на почту пришли результаты ортодонтического исследования. На одном из снимков я увидела собственный череп. Ортодонтка, посмотрев мои снимки, заметила, что дела не так уж плохи, и указала на
Героиня стихотворения Елены Шварц «Элегия на рентгеновский снимок моего черепа» смотрит сквозь плотную темную пленку на небо, и день гаснет, потому что она смотрит в свою смертность, одновременно замечая, что не чувствует в себе скелета, а, наоборот, ощущает себя воронкой после взрыва. Местом, в котором нет координат и опор, только бесконечное кружение и разрушенная материя.
После смерти Светланы я в течение двух месяцев просыпалась в промежутке между четырьмя и пятью утра и начинала кругами ходить по комнате. Я курила в окно и, глядя на серые тополя, застывшие в крещенском морозе, думала о ней. Думала, как тяжело было копать могилу для ее гроба. Ее маленькое истлевшее тело опустили в мерзлую землю, закопали, а на холм положили бетонный памятник с эмалевой плошкой, с которой она улыбалась и смотрела своими большими коричневыми глазами.
Прошлой зимой в городском паблике Усть-Илимска появилось видео с испуганной коровой, которая ночью провалилась в свежевыкопанную могилу. Похоже, она забрела на кладбище, чтобы полакомиться конфетами и живыми цветами. Стояла коронавирусная зима и смертей было много. Могильщики стали копать ямы одну за одной и оставлять их про запас, прикрывая досками, чтобы снега не навалило. Корова шла под утро, поскользнулась на одном из перекрытий, и не выдержавшие ее веса доски проломились. Я представила себе, как могильщики и родственники, приехавшие проверить могилу, обнаружили измученное паникой животное в двухметровой яме. За ночь тепло коровьего тела растопило снег, и она стояла по колено в холодной земляной жиже. Было трудно вытаскивать ее, она копытами завязла в собственном дерьме и глине. Люди привязали к рогам трос, машине негде было развернуться среди могил, поэтому несколько мужчин изо всех сил тащили животное из ямы. Корова била копытами, а медный колокольчик звенел на ее шее. Потом люди вычищали ее травянистые ароматные испражнения. Родственники, наверное, сокрушались, что близкого придется хоронить в коровьем дерьме, но другой могилы не было, и они смирились. Я до сих пор слышу беспомощное мычание этой коровы.
Пришла весна, и на родительский день Светлане установили памятник и поставили большую ограду – с запасом, чтобы рядом положить ее мать, мою бабку. Спустя пять лет туда же подхоронили и урну с прахом моей матери. Когда умер мой отец, а он умер в том же 2014 году, на восемь месяцев позже Светланы, мать сказала, что это Светлана забрала его себе. Мать говорила, что Светка любила моего отца. Их соединяла теплая дружба, они любили проводить время вместе. И когда мать уезжала на сессии в Братск, Светлана жила с нами, чтобы следить за мной.
Я не любила время, когда мать уезжала на сессии. Обычно это была зима или ранняя весна. За день до отъезда матери к нам приезжала Светлана, и мать проводила ей строгий инструктаж. Она наказывала мыть меня по вечерам и после каждого раза, когда я схожу в туалет, спрашивать, подтерлась ли я бумагой. Мать показывала Светлане, где на балконе лежат заготовки и какие именно из них можно брать для приготовления. Так же мать оставляла мне несколько комплектов школьной одежды и составляла список обязательных вечерних занятий, она писала его на картонке от пачки голубого L&M и цепляла картонку за держатель зеркала на трельяже.
