Роза полностью

После первой госпитализации ей прописали «Канамицин». Соседи по палате сказали Светлане, что «Канамицин» влияет на уши и многие, кто принимает его, сначала слышат шум, а потом медленно теряют слух. Светлана получила несколько упаковок на руки, но не стала их колоть. Она призналась, что боится оглохнуть. Я думала о ней и вспоминала фрагмент из фильма «Страна глухих», в котором героиня рассказывает своей подруге, что глухота не так страшна, как кажется: ты не слышишь машин и голосов, но слышишь бесконечный шум прибоя. Я думала о Светлане, думала о ее страхе глухоты. Странно, думала я, она боится потерять мир звуков, но не боится утратить свое тело, которое медленно разъедает бактерия. Когда мы лежали на ее софе, она внимательно следила за шумом, который издавал лифт. За время, которое она прожила в этой квартире, она досконально изучила звуки дома и каждый раз, когда из подъезда доносился шум работающего лифта, она комментировала: теперь он едет на второй этаж или он остановился на девятом. Когда лифт останавливался на шестом, она вставала с софы и шла в коридор, чтобы узнать, в какую квартиру позвонят приехавшие на ее этаж. По шагам она узнавала бабку и мать, парикмахершу или соседку тетю Галю. Если шаги были ей незнакомы, ее глаза начинали тревожно светиться, и она молча смотрела на меня с вопросом. Мир звуков – телевизор, щебет птиц, шуршание провода антенны по раме окна, движение лифта, шаги и ветер – был миром, который она безупречно изучила за время своей жизни. Иногда мне казалось, что ее отношения со звуками – это своего рода игра: она все время проверяла, хорошо ли разбирается в том, что ее окружает. Часто она, не открывая глаз, слушала телевизор и комментировала передачи. Ей было тяжело с открытыми глазами – интенсивность света и цвета слепили. Ее близорукие глаза часто были прикрыты, а когда зимнее солнце врывалось в ее комнату на шестом этаже и синее небо сияло в окне, она недовольно морщилась и просила закрыть шторы. Теперь мне понятна ее привязанность к звукам. Она была похожа на крота в своей норе, свет раздражал ее, и главным источником информации для нее были звуки. Оглохнуть для нее значило окончательно погрузиться в пустоту мира.

Я попросила ее дочь прислать мне свидетельство о смерти. Она, уже взрослая девушка, отправила мне в телеграм pdf-документ. На протяжении последних лет я была убеждена, что Светлана умерла в 2012 году, но в документе стояла дата 13 января 2014 года. Ее смерть казалась мне такой далекой, но я часто вспоминала ту ночь, с 12 на 13 января, когда я проснулась словно разбуженная тревожным прикосновением. Я лежала на своей жесткой кровати в общежитии и бежевые стены в ультрамариновом свете сумерек казались шиферными. После переписки с ее дочерью я долго не могла уснуть, я слышала, как бьется мое сердце, и мне казалось, что я чувствую запах смерти. Казалось, что последнее тепло тела Светланы здесь, рядом со мной, несмотря на то что она была в семи тысячах километров, в своей комнате на шестом этаже дома по улице Дружбы Народов. Я долго искала изображения мертвых людей, чтобы, разглядев их лица, представить, каким было мертвое лицо Светланы. Позже я пожалела, что отказалась посмотреть на фото ее мертвого тела.

Мать позвонила мне через несколько часов после переписки с дочерью Светланы, чтобы сказать, что Светлана умерла. Я ответила ей, что уже знаю. Мать сказала, чтобы я обязательно устроила поминки по ней: купи молока, яйца, муку и настряпай блинов, угости соседей по общежитию, пусть тоже помянут. Она рассказала, что уже напекла блинов и сходила в магазин за чекушкой. Не забудь, сказала она, поставить рюмку с корочкой хлеба, чтобы Светка пришла к тебе и знала, что ты ее ждала. Я купила молока, яиц и муки, на глаз завела тесто в кастрюле на общей кухне. Мне казалось странным, что я должна пойти по соседям и предлагать им блины. Я вспомнила, как в моем детстве, если кто-то умирал, женщины ходили по квартирам и раздавали выпечку и конфеты. Поминальные угощения нужно было переложить с соседского блюдечка на свое и обязательно съесть. Мне не хотелось есть булки из чужих рук, и они, заветренные, долго лежали на столе, а потом мать пускала их на сухари. Я не пошла в институт и весь день пекла блины, от неопытности я сделала слишком много теста и поэтому несколько часов стояла у плиты. Всем, кто заходил на кухню общежития, я предлагала угоститься, но не говорила, по какому поводу я пеку. Мне было неловко сказать, что я готовлю поминальные блины.