Я поприветствовала ее, и Светлана пригласила меня сесть рядом с ней на кровать. Мутный свет от ламп дневного освещения делал здесь все мертвенно зеленым, и ее потемневшая кожа, казалось, состояла из бесплодной земли. Я аккуратно присела на край кровати, панцирная сетка прогнулась подо мной, и я, постаравшись улыбнуться, спросила, как она спит на такой мягкой кровати. Светлана недовольно вздохнула, она скуксилась, покряхтела и ответила, что у нее все кости уже болят от этого матраса. Я провела рукой по цветастому акриловому покрывалу, привезенному бабкой, и отметила, что матрас весь в комках. Вот такой, ответила Светлана и сказала, что некоторые приезжают сюда не только со своим бельем, но и привозят из дома матрасы и даже подушки. Я сплю на казенном, выдохнула она и спросила, принесла ли я сигареты. Я раскрыла пакет, переданный матерью, и достала ей банку, завернутую в кухонное полотенце, пакет с песочным печеньем и контейнер замороженной клюквы. Сигарет нет, констатировала я. Светлана недовольно повела носом, и что же мне курить, спросила она. Не знаю, ответила я. А ты не куришь, спросила Светлана. Я покраснела, мне не хотелось признаваться, что курю. Светлана, уловив мое смущение, близко наклонилась ко мне и сказала, что никому не расскажет, если я отдам ей свои сигареты. Я спешно залезла в потайной карман рюкзака и отдала ей пачку синего L&M. Светлана присвистнула, неплохой вкус, сказала она и заглянула в пачку. Я купила эту пачку вчера и успела выкурить из нее только три сигареты. Мне хватит на завтра, обрадовалась она и спрятала сигареты в карман синтетического халата на молнии. Посиди еще, попросила она. Я не хотела оставаться в этом страшном месте. На соседней кровати тихо спала худая женщина, она лежала к нам спиной, подложив ладони, сложенные лодочкой, под голову. Обесцвеченные волосы были собраны, и я видела ее светлый затылок в россыпи коричневых родинок. У окна на больничной тумбочке телевизор транслировал «Неоконченную пьесу для механического пианино», звук был выключен, и Светлана пожаловалась, что их палата окнами в лес, поэтому антенна ловит только «Первый канал». Когда всякое старье показывают, сказала она, звук выключаю и жду прогноза погоды. Светлана замолчала, опустила ноги и вдела ступни в свои фиолетовые тапочки. Пойдем покурим, сказала она. Мы вышли из палаты и прошли до конца коридора. По мере приближения к курилке я начала чувствовать резкий запах влажного табака. Мы вошли в комнату, Светлана тут же села на деревянную скамью и достала из-под нее трехлитровую банку, наполненную окурками. Она поставила банку на подоконник и достала из моей пачки сигарету. Она посмотрела на меня, я, как и пришла, стояла в дубленке и только расстегнула несколько пуговиц, но по-прежнему старалась дышать в шарф. Брезгуешь, спросила Светлана и внимательно посмотрела на меня. Я ничего не ответила, мне было стыдно сказать, что я боюсь воздуха, которым дышат так много туберкулезных больных. Не бойся, сказала Светлана, тут по четыре раза на дню все обтирают антисептиком, с пола есть можно. Самое грязное место, сказала она, – это кухня любого дома. Там полно дряни, а здесь – стерильно. Дыши, сколько тебе хочется. Мне было трудно ей поверить, казалось, что место, которое пахнет так скверно, не может быть стерильным. Но я, чтобы не расстраивать ее, подняла нос над шарфом и сделала вдох.
