Долгое время мне казалось, что в тугом материнском быте нет ничего хорошего. Я брезговала им и боялась его. Я презирала материнский трепет перед стиральной машинкой, которую она купила в кредит и запрещала пользоваться в свое отсутствие. Она берегла машинку как хрупкую драгоценность, которую может испортить любое неверное движение. Вечерами она говорила по телефону с подругами, они обсуждали занавески и цвет обоев для ремонта на кухне. Из старых штор она скроила аккуратные накидки на табуреты. Любая вещь, выходившая из строя, тут же перекраивалась и прилаживалась на другое место. Хлопковые кухонные полотенца, покрытые жирными пятнами и алыми следами от ягод, они с бабкой кипятили и отбеливали, пользуясь специальными щипцами. На последней стадии кипячения мать брала щепотку синьки из полиэтиленового пакета и красила воду. На полке рядом с синькой лежал мешок с бледными обмылками, которыми мы пользовались, когда заканчивались деньги.
В предновогодние дни мать выставляла весь хрусталь на кухонный стол и начинала тщательно, с вниманием ювелира, уголком сложенного полотенца вычищать пыль и сор из прожилок салатниц и бокалов. Пахло белизной и кипяченым бельем. Это были дни служения дому, служения вещам. Одновременно с ней тем же самым в своей квартире занималась бабка, она, переругиваясь со Светланой, наматывала на свой большой палец влажную тряпку и аккуратно вымывала грязь из щелей в плинтусах.
Во всем я старалась противостоять порядку дома. В выдвижном ящике своего письменного стола я хранила граненый стакан, который использовала в качестве пепельницы. Когда мать уходила на завод, я доставала свой стакан и, прогуливая школу, курила в прямо в комнате и всюду сыпала пеплом. Я презирала мать и бабку за тесноту. Казалось, весь мир состоит только из их забот о доме и еде. Сидя за праздничным столом, я испытывала раздражение и стыд. Дом казался мне тем, что ограничивает меня, и я разглядывала Светлану, ее пылающие коричневые глаза. Казалось, она вот-вот выскочит из своего темного тела и окажется там, где нет запаха растаявшего на горячей картофелине сливочного масла.
Теперь, смотря на материн и бабкин быт отсюда, из своей взрослости, я начинаю понимать значение их действий. С одной стороны, образ ведения быта был опосредован выживанием, с другой – я стала различать в нем эмансипаторный смысл. Кропотливая забота о вещах, бережливость, скупое выстраивание своего личного мира – это возврат контроля над собственным телом и участком территории, которая им принадлежала. Можно ли говорить, что рассекая замороженные куриные ножки и фасуя обрубки в целлофановые пакеты бабка противостояла тяжелому хаосу? Похоже, так и было. Только одно беспокоит меня теперь – упорядоченный быт и строгое внимание к порядку исключают любой другой способ быть здесь. Инаковость Светланы подчеркивала правильный образ жизни матери и бабки; она олицетворяла собой то, что может их погубить изнутри и против чего строили невидимую стену. В каждой из нас была тьма и каждая из нас распоряжалась ей по-своему.
На некоторых коллективных снимках я улавливаю в ее глазах высокомерие и даже насмешку. Я увеличила один из них и вырезала голову Светланы: смотря в ее глаза, окруженные коричневыми тенями, я чувствую вызов. Словно она находится в шумной компании и одновременно где-то еще, смотрит за пределы схватываемого фотоаппаратом мира. Левой рукой она подхватила за локоть мою мать, которая шутливо меряет смешные очки. На маленькой груди Светланы синяя кофточка с пуговками немного натянулась, и над вырезом видны коричневые выпуклые ключицы, я рассматривала их на другой фотографии. На той коричневой фотографии она, пятнадцатилетняя, сидит рядом с моей матерью, держащей пятимесячную меня на коленях. С шеи по правой ключице спускается тонкая цепочка. Ролан Барт назвал бы этот фрагмент пунктумом. Я смотрю на отворот шерстяного свитера и, кажется, чувствую его шероховатость. Ее юное одутловатое лицо кажется неуместным на фоне изящных затянутых упругой кожей костей. Я вырезала этот фрагмент из нашей фотографии и долго смотрела на него. Одно из звеньев цепочки отражает свет вспышки. В отличие от ее темных спрятанных под отекшими веками глаз, зрачки моей матери и мои младенческие зрачки отразили свет на этой фотографии. Но глаза Светланы его поглотили. Теперь, рассматривая звено тонкой металлической цепочки, я думаю: там, в темноте, под землей, ее кости голые.
