Я шла и думала, что и мне предстоит делать аборты. Я представила себя лежащей на гинекологическом кресле с раздвинутыми ногами. Что чувствует женщина, которую скоблят изнутри? Я представляла, что на конце специального аппарата для аборта расположены лопасти, такие лопасти я видела, когда мать собирала мясорубку. Я представляла, как электрическая машина с жужжанием входит в мою вагину, и живот начинало тянуть. Конечно, никто не использует такого аппарата для аборта, он был всего лишь частью моей фантазии.
Был мой день рождения, и мне было грустно. Я дошла до киоска, купила матери сигареты и решила не идти гулять с друзьями. Что бы я им сказала? Сказала бы я им, что сегодня у меня начались месячные? Или, может быть, девочка, из которой течет кровь, источает какой-то особенный запах, по которому все понимают, что у нее идут месячные? Изменилось ли мое лицо и тело в тот самый момент, когда впервые созревшая яйцеклетка отслоилась и вывалилась из моего влагалища? Подумав об этом, я осознала, что уже около месяца была той самой девушкой, я была созревшей последние двадцать или двадцать пять дней. Весь декабрь во мне сами по себе происходили процессы, на которые я никак не могла повлиять.
Постояв немного на остановке у киоска, я медленно пошла домой. Стол был пуст, бабка уехала. Мать сказала, что, когда я ушла, бабка еще раз позвонила Светлане и по голосу поняла, что та уже вдрызг пьяная. Бабка изумилась, как Светка успела набраться за пятнадцать минут, быстро собрала контейнеры с тортом и салатом и побежала на остановку. Мать, убрав посуду, села покурить у окна. Она удивленно подняла тонкие брови и спросила, почему я не на улице, я ответила, что никого не нашла в фойе ДК, где все тусовались зимой. Мать кивнула и отвернулась. Она выдыхала серый дым и рассматривала дверцу холодильника напротив.
Я помню, как Светлана сказала, что ей принесли камыш, но теперь знаю, что речные растения с коричневым велюровым цветением называются рогоз. Ей принесли три стебля рогоза, и она поставила их в банку на подоконник. Светлана сказала, что камыш нельзя ставить дома, камыш в доме – плохая примета, к беде. Ей нравилось трогать коричневые соцветия рогоза, они были приятные на ощупь и, если надавить, можно было увидеть, что они состоят из тонких семян. Нутро соцветия рогоза нежное, я испортила его, растрепав коричневые шишечки. В этом растении не было ничего злого, думала я.
Меня восхищают тропы. Люди протаптывают их, руководствуясь логикой удобства и экономии движения. В детстве мать говорила мне, что японцы, создавая свои сады, сначала следят, как люди передвигаются по ним, и уже после этого прокладывают пешеходные дорожки. Возможно, это неправда, но я не стала проверять. Мне хочется думать, что мать была права. Когда я иду в свой кабинет, я иду исключительно по тропам, тропы здесь расположены параллельно асфальтированным дорожкам для пешеходов. Но те, кто разрабатывал план города, редко думали о пешеходах. Они думали об автомобильной инфраструктуре. По пути в свой кабинет я иду мимо правительственного пансионата и забора кадетского корпуса. Тротуар положен в нескольких метрах от оград, но собачники и пешеходы проложили альтернативные дорожки, чтобы идти в тени деревьев или подальше от автомобильного движения. Я иду по тропе и изумляюсь гладкой вытоптанной в густой траве земле. Из тропы то тут, то там выглядывают обнаженные корни деревьев и хилые ростки кленов.
Идя по тропе, я думаю, что могла бы всю жизнь ходить по одному и тому же маршруту и вытоптать тропу. Люди не договариваются о создании троп, они просто идут, согласуясь со своей телесной интуицией. Думая о своей личной тропе, я думаю о письме. Письмо и есть тропа. В течение жизни я хожу по одной и той же дороге в густом темном лесу, в надежде, что, когда я умру или даже раньше, кто-нибудь еще найдет эту скудную дорожку и расширит ее. Протаптывая тропу, я обрекаю на смерть мелких насекомых и ростки крохотных растений. Я стараюсь идти аккуратно, насколько это возможно.
Слово
Тропа – затвердевшая земля в гуще трав и деревьев, по которой можно идти и доставлять смысл до тех, кто тебя слушает и читает. В своем письме я протаптываю тропу в Усть-Илимск, в квартиру на шестом этаже, на Ангару и усть-илимское кладбище, чтобы однажды она привела в мир, которого раньше не было в литературе. На месте которого был только темный, кишащий тенями лес.
