Бабка сказала, что пару лет назад у нее начался климакс и это было для нее большим разочарованием. Но вопреки угасшей матке, она год назад умудрилась забеременеть от своего любовника. Сначала она почувствовала головокружение и тошноту, а потом ее и без того большие груди набухли и начали болеть. Она, носившая двух детей, знала эту боль, поэтому пришла к гинекологу. Гинеколог посмотрел ее и констатировал: она беременна. Бабка со смехом рассказывала, как она, пятидесятилетняя женщина, сидела на скамейке в женской консультации в очереди на аборт. Сидела среди молодых девчонок и краснела. Вот, сказала бабка, они, наверное, думали: старуха под старость нагуляла. Просмеявшись, бабка встала и сказала, что нужно позвонить Светке, чтобы сообщить, что у меня начались месячные. Недавно у них появился телефон, и теперь они звонили друг другу по любому поводу. Мне было стыдно, что теперь все знают, что между ног у меня течет кровь.
Мать уже слышала эту историю, теперь она была рассказана для меня, потому что я стала частью их женского сообщества. Пока бабка звонила Светлане, она сказала мне, что я могу взять ее прокладки в шкафчике под раковиной, и добавила, что, когда месячные кончаются, необходимо пользоваться ежедневками – чтобы не испортить белье и не тратить большие прокладки. Мне пришлось переодеться. Я застирала свои трусы и надела чистые, взяла прокладку из желтой упаковки Bella и, сев на ванную, сразу сняла все защитные листки с клейких поверхностей. Мать не объяснила, что сначала нужно приклеить прокладку к ластовице и уже после снять бумагу с крылышек. Своим неловким движением я смяла прокладку и крылышки прилипли к основной части. Потея и смущаясь самой себя, я начала отдирать крылышки, и они оторвались вместе с полиэтиленовым покрытием, показались внутренности прокладки – белая вата. В моей голове звучали слова матери:
Когда я наконец вышла на улицу, мне не хотелось идти к людям, но тревога, закипевшая в горле, требовала человеческого присутствия. Мне хотелось сделать что-то, оказаться где-то, где я бы не чувствовала своей глупой неуместности и стыда. Казалось, что все вокруг – и синий вечер, и нарядные сугробы – слышали материны слова, звучащие у меня в голове. Я шла по очищенным от снега тротуарам и смотрела себе под ноги. Я думала о том ребенке, которого на десятой неделе выскоблили из матки моей бабки. Я думала о родстве – это был мой дядя или моя тетя. Он или она были сестрой или братом Светлане и матери. Интересно, думала я, что чувствует мать, зная, что внутри у бабки был ее брат или сестра? Чувствует она тяжелую пустоту от мысли, что возможная жизнь, генетически близкая ей самой, не совершилась? Чувствует ли она вину или скорбь? Осенью мать сама сделала аборт. Она забеременела от своего сожителя, когда вытащила спираль, но решила не оставлять ребенка. Я прочла о кабанах, что самки этих опасных животных, чувствуя приближение голодной зимы, съедают тех новорожденных детенышей, которых не смогут прокормить. Я думаю, аборт моей матери был чем-то похожим на поступок прозорливой кабанихи. Я размышляла об абортах, мне казалось, что аборт – это что-то вроде женской повинности. Мне не было понятно, за что женщины платят своим телом. За любовь? Глупость? Ошибку? Все это было одно и то же. Но факт оставался фактом – в матке мог завязаться комок плоти. Мать избавилась от моего брата или от моей сестры, она сказала, что сейчас не время рожать детей. Я часто думаю о ней или о нем. Я думаю, что мать, забеременев мной, хотела сделать аборт, но ее отговорил отец и предложил жениться. Я не могу представить мира без меня. Но он все равно существовал бы. Может быть, моя мать стала бы значительно счастливее, не родив меня в двадцать лет. Значит ли это, что аборт был платой за счастье и женскую свободу? Может быть и так, но материн сожитель сказал мне, что мать избавилась от его ребенка, потому что боялась, что я буду его ненавидеть. Я умела ненавидеть, умею ненавидеть и сейчас. Но мне незачем было ненавидеть этого ребенка, я знаю, что им нужно было найти причину и они не хотели искать ее в себе. Проще всего было обвинить во всем меня. Так и было. Я часто думаю о своих нерожденных братьях, сестрах, дядях и тетках. Все они растворились в земле и стали травой, они стали временем свободы матери, бабки и Светланы.
