В этот момент из-за деревьев вышел Виталик. Его обычно жизнерадостное лицо было бледным, как мел, а губы сжаты в тонкую белую полоску. Он подошёл медленно, словно боялся спугнуть Олега, но в его глазах горела решимость.
"Олег," - начал он тихо, - "ты вообще думал, что твои родители скажут, когда к ним в дверь постучит КГБ?" - он сделал шаг вперед. - "Твой отец - ответственный работник. Ты представляешь, что с ним будет? Его не просто уволят - посадят. А мать? Как она это переживёт? Ты их сын, все что они делают - они делают ради тебя, они разве заслужили такой судьбы, стать родителями предателя Родины?"
Олег затрясся, как в лихорадке. Его пальцы вцепились в собственные волосы, будто он хотел вырвать их с корнем.
"Я... я не хотел..." - он повторял это как мантру, словно других слов у него не было. Его голос звучал так жалко, что у меня сжалось сердце.
"А что ты хотел?!" - Виталик неожиданно резко схватил его за рукав и потряс. - "Ты думал, это как в сказке? И жили они долго и счастливо? Ты разрушишь жизни всех, кто тебя любит! И ради чего? Ты даже не знаешь, что ждёт тебя здесь! Ты думаешь, тебе дадут спокойно жить? Тебя будут преследовать, шантажировать, использовать против всех нас!"
Олег закрыл лицо руками, его плечи содрогались. Когда он заговорил, его голос был едва слышен:
"Я не знаю... Я просто... не могу там, без нее... Каждый день... Это как нож в груди..."
Я встал и подошёл к нему, осторожно положив руку на его плечо. Впервые за этот вечер я заговорил мягче:
"Послушай меня. Подожди. Хотя бы до восемнадцати."
Олег медленно поднял на меня глаза, в которых читалась мучительная надежда.
"Как?" - прошептал он.
"В следующем году - Евровидение. В Италии. Мы все поедем. Ты увидишь ее там."
"А потом?" - в его голосе появились нотки чего-то, отдалённо напоминающего надежду.
"Потом я договорюсь с Фурцевой. Пригласим Мирей в СССР с гастролями. Сейчас отношения теплеют - это выгодно Союзу. Мы сможем организовать её турне по крупным городам. Ты вполне сможешь ездить в турне вместе с ней."
Олег замер, его глаза расширились. Он сглотнул, потом медленно, как будто боясь поверить, кивнул.
"Думаешь... получится?"
Я улыбнулся - впервые за этот тяжёлый разговор - и слегка сжал его плечо.
"Уверен. Дай мне слово, что подождёшь."
Олег глубоко вдохнул, потом выдохнул, и вместе с воздухом из него, кажется, вышла часть того отчаяния, что терзало его все это время.
"Хорошо," - прошептал он. - "Я подожду."
Виталик облегчённо вздохнул и неожиданно обнял нас обоих, создав на мгновение этот странный, трогательный круг дружбы в лунном свете. Мы стояли так несколько секунд, три мальчишки, связанные общей тайной и общей болью.
Когда мы разошлись, я посмотрел на часы - было уже за полночь. Мне нужно было идти, но перед этим я ещё раз посмотрел Олегу в глаза:
"Завтра мы все вместе летим домой. И ты тоже. Договорились?"
Олег кивнул, и в его глазах я наконец увидел не безумную решимость, а усталое смирение.
"Договорились."
Я повернулся и пошёл к дому, чувствуя, как тяжесть постепенно уходит с плеч. Но это облегчение было преждевременным...
Дверь в мою спальню скрипнула тише обычного. Я вошёл, автоматически потянулся к выключателю — и замер.
В кресле у окна, окутанный сигаретным дымом, сидел Брежнев. За его спиной, сливаясь с тенями, стоял Фролов. Лунный свет выхватывал из темноты только их лица — Леонида Ильича с тяжёлым, неподвижным взглядом, и бесстрастную маску Александра Сергеевича.
"Заходи, Саша," — Брежнев не повысил голоса, но каждый слог резал воздух, как нож.
Я закрыл дверь. В комнате пахло табаком и чем-то ещё — напряжением, что ли. Воздух был настолько густым, что казалось, его можно резать ножом.
"Садись."
Я опустился на край кровати. Руки сами собой сцепились в замок — чтобы не дрожали. В горле пересохло, и я с трудом сглотнул.
"Ну что, герой?" — Леонид Ильич медленно затушил папиросу. — "Рассказывай, как ты собирался скрывать подготовку к побегу твоего музыканта?"
Сердце упало куда-то в сапоги. Я почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.
"Я... не скрывал."
Фролов едва заметно покачал головой. Брежнев усмехнулся - эта улыбка не предвещала ничего хорошего.
"Не скрывал? Значит, ты сразу доложил бы мне, если б он решил бежать?"
Губы вдруг стали ватными. Я почувствовал, как под взглядом Брежнева моё тело покрывается мурашками.
"Да."
"Врешь," — спокойно констатировал Брежнев. — "Ты бы попытался его остановить. Как сейчас."
Он поднялся, подошёл вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и властью. Он наклонился так близко, что я почувствовал на лице тепло его дыхания.
