Он поднес микрофон ко рту. Губы его тронула едва заметная улыбка. И он произнес тихо, почти шепотом, но так, что каждый человек услышал его, благодаря мощным динамикам:
«Bonsoir, Paris...» (Добрый вечер, Париж)
Пауза. И тут же добавил:
«Ce soir, nous nous souvenons.» (Сегодня вечером мы помним).
Тишина, последовавшая за его словами, была густой и насыщенной, как смола. Казалось, весь Париж затаил дыхание. И в этой тишине Александр медленно прошел к роялю, черного и блестящего, как ночная река. Он не сел сразу. Он положил пальцы на холодную крышку, обернулся к бездне лиц, утонувшей во тьме за рампой.
Микрофон уловил его шепот, который, усиленный техникой, прозвучал как голос самого времени:
«Nous nous souvenons des noms. Des visages. De la peur et du courage...» (Мы помним имена. Лица. Страх и мужество...)
Он сделал паузу, его голос окреп, зазвенел сталью:
«Mais nous devons nous rappeler non seulement comment la guerre a commencé... mais comment elle s'est terminée. Par la douleur. Par le sacrifice. Par une victoire que personne ne doit jamais oublier... pour que cela ne se reproduise plus. Jamais.»
(Но мы должны помнить не только то, как война началась... но и то, как она закончилась. Болью. Жертвой. Победой, которую никто не должен забывать... чтобы это никогда не повторилось. Никогда.)
Он опустился на табурет. Длинные пальцы коснулись клавиш. И с первых же, пронзительных и скорбных нот «Реквиема по мечте» (Lux Aeterna) по толпе прошел единый стон. Это была не музыка — это был голос самой скорби, вопль всех матерей, потерявших сыновей, всех вдов, всех разрушенных городов. Луч света бил только на его руки, искаженные в немом крике аккордов, и на его лицо, с которого стекала в темноту единственная, но яркая, как бриллиант, слеза.
На экранах в такт музыке возникали образы, выплывающие из тьмы и в нее же уходящие: иконы,сколько сил понадобилось что бы убедить наше руководство разрешить такие кадры, свечи, распятия в разрушенных соборах, простреленные каски, портреты пропавших без вести... Это был реквием по всем мечтам, погребенным под гусеницами танков.
Когда отзвучали последние ноты реквиема, свет мягко коснулся другой фигуры на сцене. Мирей Матье. В простом белом платье, без единой украшения, она казалась воплощением самой надежды. Она подошла к микрофону, и ее чистый, хрустальный голос, еще дрожащий от услышанного, запел нежную, проникновенную балладу — «La Marche derrière».
...Nous partirons derrière toi,
Pour un monde de paix et de foi...
(Мы пойдем следом за тобой, в мир мира и веры...)
Это была не песня о войне. Это была песня о том, что было после. О мире, о тихом утре, о детском смехе, ради которого все это было. На экранах шли кадры восстановления: женщины сажают цветы на развалинах, солдат обнимает ребенка, первый трамвай проезжает по заново отстроенному мосту. Люди в толпе обнимались, прижимая друг к другу ладони, не в силах сдержать слез облегчения и светлой печали.
Звучало много песен в этот вечер, Такие как "Темная ночь" в исполнение Марка Бернеса, была и Бель ведь людям хотелось слышать не только о войне, много прекрасных песен прозвучало.
И вот настал финал. Еще не стихли последние ноты "Кукушки", как со стороны кулис на сцену мощным, неудержимым потоком выплеснулся сводный хор. К Александру присоединились все советские артисты: Бернес, Магомаев, Высоцкий, Хиль, Мулерман, Святозарова, вышла и Мирей. Они встали плечом к плечу, единой стеной.
Раздались первые, узнаваемые с первого аккорда, звуки «Chant des Partisans» — гимна французского Сопротивления. Суровый, мужественный, как удар сердца подпольщика. Его подхватили тысячи голосов на Марсовом поле. Люди вскидывали сжатые кулаки, их глаза горели огнем давней, но не забытой ярости и гордости.
И прежде чем песня успела закончиться, мощно, перекрывая всё, ворвался маршевый ритм в будущем знакомый каждому человеку нашей Родины. Это была «День Победы» Тухманова. И запел ее не кто-то один — запел Весь хор, советские артисты и французские, на двух языках куплет на русском сменял куплет на французском, создавая невероятное, единение.
На экранах — кадры ликования 1945 года. Цветные, раскрашенные лучиками надежды: объятия на улицах освобожденного Парижа и безумное, счастливое веселье на Красной площади. Советский и французский солдаты обнимаются, целуются, плачут от счастья. Это был апогей, катарсис. Вся толпа, от ветеранов до детей, пела, плакала и смеялась одновременно, это было одно огромное, эмоциональное, ликующее существо.
Апофеоз стих. Сцена вновь погрузилась в темноту. Грохот аплодисментов катился по полю, казалось, он никогда не кончится. Но Саша снова вышел вперед его освятил луч софита. Поднял руку. И снова наступила та самая, звенящая тишина.
Он медленно вернулся к роялю. Сесть. Положил руки на клавиши. И он начал.
Сначала это была тихая, трепетная фортепианная тема, похожая на первые робкие лучи солнца после долгой ночи. Это были первые ноты «Victory» от Two Steps From Hell.
