— Mon Dieu…(Боже мой...) — прошептала она, — Саша я никогда не видела столько людей разом.
Саша взял ее за руку и подвел к своим коллегам.
— Вот и наша французская звезда подошла. Знакомьтесь. Та, о ком я вам рассказывал.
Напряжение в гримерке мгновенно сменилось на теплую, профессиональную симпатию. Магомаев галантно поцеловал ей руку, Бернес одобрительно кивнул, Высоцкий улыбнулся своей обаятельной, немного хищной улыбкой.
Саша смотрел на них — на этих титанов, своих наверное уже друзей, которых он каким-то чудом собрал здесь, в Париже, в этот вечер. Давление было колоссальным. Но сейчас, в этой тесной гримерке, он чувствовал не груз ответственности, а силу плеча.
Он глубоко вздохнул. Дрожь в руках прошла.
— Ну что, друзья, — сказал он, и голос его звучал уверенно. — Пора начинать, споем для них. Для всех.
Он вышел из гримерки первым. За ним, как эскадра, двинулись остальные. Их ждала сцена, море людей и история.
Последние лучи заходящего солнца догорали в свинцовых водах Сены, окрашивая небо в траурные лилово-багряные тона. И в этой предвечерней мгле она парила над городом – Эйфелева башня. В этот вечер она была не просто инженерным чудом, а гигантским маяком, стражем памяти. Ее ажурный силуэт, подсвеченный снизу мощными прожекторами, пронзал темнеющую высь, словна стальной клинок, вознесенный в честь мира.
А у ее подножия, на необъятном плацу Марсова поля, кипела иная жизнь. С высоты это должно было выглядеть как отражение ночного неба, темного поля, усыпанного сверкающими точками – зажженными свечами, которые тысячи людей держали в руках. Это море света колыхалось в такт единому дыханию.
Сзади, будто каменный свидетель, высился строгий фасад Военной школы. Её окна были темны и слепы, но в этот миг они казались обращенными к толпе, внимающими ее тихому гулу. Воздух был густым, его можно было почти резать ножом – он состоял из запаха весенней земли, духов, табака, и непередаваемого запаха человеческого ожидания.
Внезапно, как по команде невидимого дирижера, все прожектора на башне разом погасли.
Тишина, наступившая вслед за этим, была оглушительной. Сотни тысяч людей замерли, затаив дыхание. И в этой абсолютной, звенящей тишине с колонок, установленных на гигантских, двадцатиметровых экранах по краям сцены, раздался знакомый всему миру, металлический и бесконечно усталый голос Юрия Левитана:
«Внимание! Говорит Москва! Передаем Акт о безоговорочной капитуляции Германских вооруженных сил...», а следом на французском « Attention ! Ici Moscou ! Nous diffusons l'Acte de capitulation sans condition des forces armées allemandes... » Юрия Борисовича специально попросили сделать запись этой фразы.
За ним – запись, ликующих криков «Ура!», идущие как будто из-под земли, и победные аккорды сводного оркестра.
И так же внезапно, как началось, всё смолкло.
На гигантских экранах вспыхнул один-единственный, знаменитый кадр: «Знамя Победы над Рейхстагом». Он был увеличен до гигантских размеров. Были видны каждая деталь, каждый стежок на флаге, усталые, закопченные лица солдат.
И в этот миг из темноты на авансцену шагнул он.
Вначале его было почти не видно – одинокая, хрупкая фигура в темном. Но вот луч единственного, узконаправленного прожектора-следопыта выхватил его из небытия. Он был одет в простой, почти аскетичный черный костюм и белоснежную рубашку без галстука. В его руках – только микрофон.
Сначала тишина. Непонимание. Потом где-то в первых рядах кто-то вскрикнул: «C'est le Prince!»
И этого было достаточно.
Звуковая волна, которая поднялась из толпы, была почти физической. Это был не крик, не аплодисменты. Это был рокот. Глухой, нарастающий, идущий из самых недр земли гул, который заставлял содрогаться металлические конструкции сцены и вибрировать стекла в окнах окружающих зданий. Он нарастал, как цунами, и вот уже сотни тысяч голосов слились в единый, пульсирующий ритм, в мантру, в заклинание:
«ПРИНЦ! ПРИНЦ! ПРИНЦ!»
«PRINCE! PRINCE! PRINCE!»
Люди скандировали, подбрасывая в воздух береты, платки, цветы. Море свеч колыхалось в такт этому могущественному ритму. Даже величественная Эйфелева башня, вновь залитая светом, казалось, колебалась в такт этому человеческому прибою.
Александр Семенов стоял, опустив голову, принимая эту любовь, эту боль, эту надежду. Он чувствовал, как дрожит под ногами настил сцены. Он поднял лицо – и луч прожектора выхватил его бледное, одухотворенное лицо с закрытыми глазами. Казалось, он впитывал в себя всю эту колоссальную энергию.
Он медленно поднял руку. Не для приветствия. А как дирижер, просящий тишины у разбушевавшегося оркестра.
И случилось чудо. Рокот начал стихать. Сперва первые ряды, потом дальние, потом самые окраины гигантского поля. Люди замолкали, завороженные этим жестом. Через несколько секунд воцарилась та же абсолютная, звенящая тишина, что была до его выхода. Было слышно, как где-то далеко сигналит автомобиль и шуршит под ногами мусор, гонимый ветерком.
