"Я тебя спасал, пацан. Вытаскивал из-под катка. А ты..." — он резко схватил меня за подбородок, заставив поднять голову, — "ты чуть не подставил меня лично. ТЫ понимаешь, что после этого будет в Москве, если он сбежит? Ты понимаешь, что Никита только и ждёт такой ошибки, черт с ним что будет со мной, я смогу уменьшить свои потери, а вот что будет с тобой, ты просто похеришь все чего добился и пока Никита будет..., в общем просто сможешь забыть о любой концертной деятельности, он тебе не позволит и НИКТО не сможет тебе помочь, а скорей всего найдутся те кто ещё больше начнёт топить тебя."
Фролов впервые заговорил:
"Товарищ Брежнев, он действительно убедил мальчишку не бежать."
Брежнев отпустил меня, снова сел. Его лицо внезапно выглядело усталым, почти старым.
"Знаю. Потому и разговариваю." — Он вытащил новую сигарету, но не закурил, просто крутил в пальцах. — "Но если этот гитарист чихнёт без разрешения до отлёта — отвечать будешь ты. Понял?"
Я кивнул, чувствуя, как подбородок предательски дрожит.
"Слово даю."
Брежнев тяжело вздохнул, вдруг выглядел усталым. Его голос стал тише, почти отеческим:
"Саша ты же понимаешь, что я пытаюсь помочь тебе, ты же знаешь что я отношусь к тебе как к родному?"
"Да дядя Леня, я все прекрасно понимаю."
"Ладно... пора спать."
Взявшись за ручку двери и не оборачиваясь ко мне, он добавил тихо:
"И, Саша?... Больше таких сюрпризов не надо."
Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. Я откинулся на спинку кресла и попытался расслабится. Сегодняшняя ночь могла закончиться совсем иначе - для всех нас. И самое страшное было впереди - завтрашний перелёт, где за каждым из нас будет пристально следить Шевченко и его люди.
Но сейчас нужно было хотя бы попытаться уснуть. Завтра будет новый день - и новые испытания.
Вечер восьмого мая. Воздух над Парижем прохладный, напоенный запахом весны, свежести и электрического ожидания толпы. Марсово поле представляет собой живое, дышащее море людей. Сотни тысяч лиц: седые ветераны Сопротивления с орденами на лацканах пиджаков, советские офицеры в парадной форме, приглашенные по личной инициативе де Голля, молодые парижане, старики, дети на плечах у отцов.
По периметру установлены колоссальные белые полотна экранов. На них пока нет трансляции. Сцена — минималистичный, но грандиозный архитектурный комплекс из стекла и стали, подсвеченный снизу мягким светом, похожий на гигантский мемориал.
За кулисами царила не творческая, а скорее предбоевая атмосфера. В отдельной гримерке, подаренной французскими организаторами советской делегации, было накурено и тесно. Сюда, как на плацдарм, прибыли «тяжелая артиллерия» советской культуры: Марк Бернес, облаченный в безупречный костюм, с вечной сигаретой в уголке рта; Муслим Магомаев, молодой, красивый, волнующийся как юноша перед экзаменом; Владимир Высоцкий, в своей неизменной кожанке, нервно перебирающий струны гитары; Эдуард Хиль, уже настроивший свой бархатный баритон; Вадим Мулерман и сияющая, как драгоценный камень, Евгения Святозарова в элегантном вечернем платье.
Их прилет из Москвы был последним сюрпризом, который Саша с Фельдштейном и Фурцевой организовали в строжайшей тайне. И сейчас они все были здесь, собравшись вокруг него, как старшие товарищи перед общим делом.
Бернес положил руку на плечо Саше. Его хриплый голос был тише обычного, но весомее свинца:
— Ну, Сашок, доложи обстановку. Париж у наших ног, говоришь? Так давай, покажем им, не только как воевать, но и как помнить умеем. Командуй.
Дверь гримерки приоткрылась, и внутрь протиснулся щеголеватый мужчина в очках, сопровождаемый суровым человеком в плохо сидящем костюме — представитель Гостелерадио и его «тень» из органов.
— Товарищи артисты! — начал представитель, потирая руки. — Исторический момент! Концерт транслируется на всю Европу. Пожалуйста, никаких самовольных отклонений от утвержденного репертуара. Мы здесь не только для искусства. Мы — посланцы мира, советского мира и дружбы между народами. От вашего успеха сегодня зависит очень и очень многое на дипломатическом фронте. Вы — наш культурный десант.
Все артисты многозначительно переглянулись. Этот казенный пафос был привычным, но оттого не менее давящим.
— Мы в курсе, товарищ, — сухо ответил Бернес, выпуская струйку дыма. — Мы тут вроде как профессионалы.
Чиновник, сконфуженно хмыкнув, ретировался вместе со своим молчаливым спутником.
Высоцкий едко усмехнулся:
— Вот и познакомились. «Очень многое зависит». Аж мурашки по коже. Шаг в лево, шаг вправо — побег.
— Ага, а прыжок будет считаться попыткой улететь, — добавил нервно Александр.
Вызвав у всех смех, правда немного нервный, но все же немного разрядивший обстановку.
Евгения Святозарова, до этого молчавшая, подошла к Саше и поправила ему воротник:
— Не слушай ты их, Сашенька. Все будет прекрасно. Ты создал это. Ты всех нас здесь собрал. Просто выйди и почувствуй этот город, этих людей. Они ждут не политики. Они ждут того чуда, которое дарит им твои песни.
В этот момент за кулисами появилась Мирей Матье, уже готовая к выходу.
