— Париж, конечно, город красивый. Много свободы, много... соблазнов для молодежи. Хорошо, что у вас здесь такой надежный тыл. — Он положил тяжелую, холодную ладонь Саше на плечо. Жест был одновременно отеческим и каким-то угрожающе-бдительным. — Мы всегда рядом. Всегда на связи. Если что — вы знаете, куда обращаться.
Они ушли так же тихо, как и появились. Дверь закрылась. Александр стоял посреди комнаты, чувствуя на плече ледяной отпечаток той ладони. Он обернулся к бабушке.
Та сидела за столом, и все ее напускное простодушие исчезло. Лицо было усталым и серьезным. Она молча допивала остывший чай.
— Ну что, бабуль, — с горькой иронией произнес Саша, — с возвращением на родину?
Анна Николаевна взглянула на него поверх чашки, и в ее глазах светилась не тревога, а твердая, стальная решимость.
— Успокойся Сашенька, все у нас будет хорошо!
Первые лучи майского солнца, яркие и настойчивые, пробивались сквозь щель между шторами и упали прямо на лицо Александру. Он зажмурился, нехотя возвращаясь из царства снов к реальности. Но в отличие от вчерашнего дня, сегодня реальность не давила. За окном щебетали воробьи, а где-то вдали слышался неясный гул уже проснувшегося города.
Не было ни парижского хаоса, ни гнетущей официозности вчерашнего вечера. Было просто московское утро, обещающее быть по-настоящему теплым. Саша потянулся, с наслаждением чувствуя, как каждую мышцу наполняет энергия и предвкушение чего-то хорошего. Решение пришло мгновенно — нужна пробежка.
Он быстро облачился в спортивный костюм и вышел на улицу, щурясь от яркого, уже по-летнему щедрого света. Воздух был свеж и пьянящ, пах распустившимися почками, свежей листвой и едва уловимым ароматом костра откуда-то со двора. Саша легко побежал по знакомому маршруту, и мир вокруг будто бы настраивался на его волну.
Москва, которую он видел сейчас, была не монументальной и строгой, а живой, ликующей, по-весеннему легкомысленной. Из открытых окон доносились обрывки радиопередач и запах утренней яичницы. Старушки, словно первые подснежники, уже сидели на скамейках, подставляя лица майскому солнцу и перебрасываясь неторопливыми фразами. Детишки, громко топая, гоняли мяч, их визгливый смех звенел, как стеклянные шарики.
И конечно, девушки. Май словно дал им сигнал сбросить пальто и достать из гардеробов всё самое яркое. По тротуарам, словно стайки пестрых, нарядных птиц, сновали молодые женщины в платьях с цветочным принтом, в костюмах нежно-пастельных тонов. И вот — о, да! — то тут, то там мелькали смелые по советским меркам наряды: юбки, подол которых заканчивался выше колена, облегающие блузки, яркие ленты в волосах.
Саша бежал, и на его лице сама собой расплывалась улыбка. Он ловил на себе восхищенные, заинтересованные взгляды, слышал за спиной сдержанный девичий смешок. Это был совсем другой вид внимания — не официальный, не подобострастный, а живой, искренний, полный молодости и любопытства. Он чувствовал себя не звездой эстрады, а просто молодым, сильным парнем, которому улыбается утро и весь мир.
Вернувшись домой, он был пьян от движения и свежего воздуха. Квартира встретила его умопомрачительными, согревающими душу запахами.
— Сашенька! Иди-ка сюда, пока горяченькие! — донесся с кухни голос родной и любимой бабушки.
На столе, рядом с дымящимся чайником, лежала стопка румяных, оладий. От них шел такой аппетитный пар, что у Саши сразу заурчало в животе. Рядом в розетке темнело густое, словно бархат, малиновое варенье.
— Бабуль, ты меня самая лучшая, — рассмеялся он, набрасываясь на угощение. Оладьи таяли во рту, было невозможно остановиться.
— Льстец, — отозвалась бабушка, присаживаясь напротив с собственной чашкой чая. В ее глазах светилась та самая, неподдельная радость — видеть, как ее внук с аппетитом уплетает ее стряпню. Это был ее язык любви, простой и понятный. — Но умелый, льстец!
Они сидели за столом в теплом, уютном молчании, прерываемом лишь звоном ложек. Лучи солнца ложились на скатерть, на варенье, на волосы Анны Николаевны. В этот момент не было ни Союза композиторов, ни министров, ни «товарищей» из органов. Были только два самых близких человека и невероятно вкусные оладьи. Саша чувствовал себя абсолютно счастливым и защищенным. Казалось, что этот день не может не сложиться удачно.
Позавтракав и наскоро переодевшись в школьную форму, Александр вышел из подъезда. Майское солнце уже припекало по-настоящему, и он с наслаждением почувствовал его тепло на щеках. Дорога в школу была ему знакома до каждой трещинки на асфальте, до каждого дерева. Но сегодня он шел по ней с странным, двойственным чувством.
С одной стороны, его тянуло назад, в уют бабушкиной кухни, в тот мирок, где он был просто Сашенькой. Мысль о том, что сейчас придется снова надеть на себя маску «того самого Семенова», слегка тяготила его. Он предвкушал любопытные взгляды, шепотки за спиной и, чего уж греха таить, возможную зависть. Ему хотелось просто быть обычным учеником, но он уже понимал, что это невозможно.
