Александр поймал себя на странном чувстве. Он смотрел на знакомые до боли просторы и чувствовал не восторг возвращения, а легкую, щемящую грусть. Не по Парижу — он был слишком взрослым по духу, чтобы тосковать по бутикам и кафе. Грусть была по тому ощущению творческого полета, полной самоотдачи, которое царило на Марсовом поле, по тому, как тысячи людей пели «День Победы» на двух языках, и это было искренне, по-настоящему. Он боялся, что это ощущение останется там, за границей, а здесь его ждет лишь его бледная, официальная тень.
Он почувствовал легкое прикосновение к руке.
— Идем, Александр, — сказала Анна Николаевна, и в ее голосе он уловил ту же сложную гамму чувств — усталость, облегчение от возвращения и едва скрытую настороженность. — Дома нас чай с малиновым вареньем ждет. Самый что ни на есть правильный, советский.
Она произнесла это с легкой, едва уловимой иронией, которую понял бы только он. И в этой иронии была не критика, а глубокая, трагическая мудрость человека, который прекрасно знает цену всему — и зарубежным восторгам, и родному варенью. И предпочитает последнее, четко осознавая все его недостатки.
Он кивнул, взял ее под руку крепче, и они пошли по серому бетону перрона навстречу новой, старой реальности. Навстречу дому, где его ждали и слава, и зависть, и любовь, и бдительный, неусыпный взгляд государства. Шаг за шагом, оставляя позади невидимый, но такой ощутимый шлейф парижской весны.
За стеклянными дверями аэропорта их уже ждала не Парижская весна, а советская действительность в лице одного-единственного человека. Мужчина в безупречном темно-синем костюме, с лицом, не выражавшим ровным счетом ничего, кроме вежливой служебной собранности, сделал два шага вперед навстречу именно им, четко отделяя Анну Николаевну и Александра от шумного потока артистов.
— Семеновы? Здравствуйте. Меня зовут Виктор Сергеевич, от Министерства культуры, — его голос был ровным, без эмоций, как дикторское объявление по радио. — По поручению Екатерины Алексеевны Фурцевой. Поздравляю с успешным завершением гастролей и возвращением на родину. Ваше выступление на братской французской земле стало настоящим триумфом советской культуры.
Он не улыбался. Он констатировал факт. Молодой человек с портфелем, стоявший чуть подальше, подобно тени, подтвердил кивком высокий статус говорящего.
Анна Николаевна, ничуть не смутившись, приняла позу, будто таких визитеров она ожидала увидеть в первую очередь.
— Благодарим Екатерину Алексеевну за столь внимательное отношение, — отчеканила она, слегка кивнув. — И вас, Виктор Сергеевич, за труд. Мы тронуты такой заботой.
Ее слова прозвучали как часть давно отрепетированного ритуала. Александр молча стоял рядом, чувствуя себя немного лишним в этой безупречно сыгранной пьесе под названием «Встреча героев».
— Вам предоставлен автомобиль, — Виктор Сергеевич сделал легкий жест рукой в сторону темно-серой «Волги» у тротуара. — Прошу вас.
Отказаться не приходило даже в голову. Это была не просьба, а элемент протокола. Через минуту они уже сидели в просторном салоне, пахнущем кожей и казенным лаком. Виктор Сергеевич разместился рядом с шофером, мотор запустился почти бесшумно.
Машина тронулась, плавно выезжая на ленинградское шоссе. За окном поплыл знакомый, но почему-то подзабытый за время короткой командировки пейзаж. Рекламные щиты с призывными лозунгами («Слава КПСС!», «Наши цели ясны, задачи определены!»), строгие прямоугольники новых панельных пятиэтажек, утопающие в молодой майской зелени. Детишки гоняли мяч на поле у школы, старушки сидели на скамейках, греясь на солнце. Обычная московская жизнь, идущая своим чередом.
Но теперь Александр смотрел на нее иначе. Его взгляд, натренированный парижскими впечатлениями, выхватывал контрасты. Не убогость — нет, а именно иную эстетику, иной ритм. Там, в Париже, все было хаотично, пестро, исторично. Здесь же — монументально, упорядоченно и с размахом, рассчитанным на века. Яркие клумбы у Дома культуры, идеально прямые линии бордюров, четкие буквы на вывесках.
Он ловил себя на том, что ищет глазами уличные кафе, шумные толчки на тротуарах, но видел лишь размеренное, неторопливое движение. И в этой размеренности была своя, суровая поэзия. Поэзия силы и порядка, в которой ему теперь предстояло существовать.
В салоне царило молчание, нарушаемое лишь ровным гулом мотора и изредка — безупречно вежливыми репликами Виктора Сергеевича, который, казалось, чувствовал обязанность заполнять паузы.
— Ожидаем теплую неделю. Для мая — вполне сезонно.
— На Ленинском проспекте завершают озеленение. К Первомаю, конечно, не успели, но к сессии горкома — точно сдадим.
Анна Николаевна вежливо кивала, поддакивала: «Да-да, конечно, как важно». Александр больше молчал, погруженный в свои мысли. Он поймал взгляд бабушки в отражении стекла. Ее глаза, умные и все понимающие, словно говорили: «Сиди смирно, Сашенька. Молчи и смотри». Он отвел взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Эта официальная, казенная забота была куда более гнетущей, чем открытая враждебность.
