Машина замедлила ход, пропуская трамвай. Александр взглянул в боковое окно. Они проезжали мимо большого гастронома. У входа, не обращая внимания на машины, выстроилась длинная очередь. Люди стояли с авоськами и сетками, терпеливые, привыкшие. Кто-то читал газету, кто-то перекидывался словами с соседом. Обычная советская картина, которую он видел сотни раз.
Но сегодня она ударила его с новой силой. Это был самый яркий, самый понятный и самый безмолвный аккорд в симфонии его возвращения. Вся роскошь приемов, весь блеск «Олимпии», весь парижский шарм остались там, за границей. А здесь, дома, была жизнь. Простая, неброская, требующая терпения и силы духа. Его жизнь.
На него накатила волна усталости и легкой, щемящей грусти. Он уже готов был откинуться на спинку сиденья и закрыть глаза, как вдруг...
Машина плавно остановилась на светофоре. Из открытого окна доносился гул других моторов и весенний гул города. И тут по тротуару, грациозно и легко, прошла девушка. Простое ситцевое платье в крупный белый горошек на синем фоне облегало стройную фигуру, а подол смело заканчивался на ладонь выше колена — дань скромной, но отчаянной моде московских модниц.
И тут же, как будто сама судьба решила поднять ему настроение, на перекрестке закрутил свой майский хоровод резвый, почти озорной ветер. Он налетел на девушку сбоку, на мгновение обвил ее стан и дерзко, одним точным порывом, взметнул легкую ткань платья вверх.
Девушка взвизгнула — не испуганно, а скорее смущенно-возмущенно — и тут же прижала ладонями взбунтовавшийся подол, успев на секунду явить миру стыдливые бельевые подробности — простые хлопчатобумажные трусики, купленные, наверное, в том самом гастрономе, у которого все еще стояла очередь.
Александр застыл, а потом на его усталом лице медленно, против его воли, расплылась самая что ни на есть широкая, бесхитростная улыбка. Не ухмылка циника, а внезапный, искренний всплеск радости. Вот она, жизнь! Не в блеске Елисейских полей, а вот в этом мимолетном, смешном и прекрасном эпизоде на московском перекрестке. Она продолжалась, со всеми своими нелепостями, неудобствами и внезапными подарками.
Светофор переключился на зеленый, и «Волга» тронулась с места. Девушка, покрасневшая до корней волос, уже скрылась из виду.
Бабушка, молча наблюдавшая за всей сценой с царственным спокойствием, лишь хмыкнула, глядя на расцветающее лицо внука.
— Ну вот, — произнесла она с легкой, привычной иронией, подводя итог. — Приземлился. Кобель. Добро пожаловать домой, Сашенька.
И странное дело — после этих слов гнетущее ощущение от очереди и официального приема куда-то ушло. Его место заняло теплое, знакомое чувство дома, где тебя всегда ждут и всегда поймут. Даже если ты и правда — кобель.
Дверь закрылась за спиной Виктора Сергеевича с тихим, но окончательным щелчком. Звук отъезжающей «Волги» за окном быстро стих, растворившись в майском гуле дня. И в квартиру ворвалась Тишина. Не пустая, а густая, насыщенная, почти осязаемая. Она обволакивала их, как плед после долгой дороги.
Александр прислонился спиной к прохладной поверхности двери, закрыл глаза и выдохнул. Выдохнул все напряжение последних часов — натянутые улыбки, официальные речи, бдительный взгляд незнакомого человека в машине. Воздух в прихожей пах старым деревом шкафа, воском для паркета и чем-то неуловимо родным — тем самым запахом Дома, который не спутать ни с каким другим.
Бабушка первая нарушила заговор молчания.
— Ну, — сказала она всего одно это слово, но в нем было все: и усталость, и облегчение, и «справились», и «слава богу, что всё».
Потом ее взгляд упал на чемоданы, скромно стоявшие у порога.
— Разувайся, Александр, и заноси вещи. Нечего тут в прихожей стоять, — в ее голосе вновь зазвучали привычные, хозяйственные нотки. Это был ее способ вернуть контроль над ситуацией, над пространством, над жизнью. Через простые, понятные ритуалы.
Она прошла вглубь квартиры, и Александр послушно последовал за ней, волоча чемоданы. Он огляделся. Все было на своих местах. Строгие ряды книг в стеллажах, знакомый портрет на стене, кружевные салфетки на спинках кресел. Солнечные зайчики играли на начищенном до блеска паркете. Идиллия. Уютная, почти музейная тишина.
Но что-то витало в воздухе. Невидимая пыль пережитого напряжения. Парижский триумф, нервное ожидание встречи, гнетущая поездка от аэропорта — все это было слишком громким, слишком ярким для этих тихих стен. И теперь эта тишина давила, была похожа на затишье после бури, когда уши еще заложены от грохота.
Бабушка, не сбавляя темпа, прошла на кухню. Александр слышал, как она наполняет чайник водой, звенит посудой. Эти простые, бытовые звуки были как бальзам на душу. Они означали, что жизнь возвращается в нормальное, привычное русло.
Он занес чемоданы в свою комнату и вернулся в гостиную, все еще ощущая себя немного чужим в собственном доме. Он подошел к окну. Внизу кипела своя, незначительная жизнь: гуляли мамы с колясками, возвращались с работы люди. Никто и не подозревал, что за этим окном только что разыгралась маленькая драма возвращения.
