— Я статью эту прочел! — продолжал Хрущев, начиная ходить вдоль стола. — «Культурный десант»! «Лучшее оружие»! Да он просто песни свои западные поет. Музыка какая-то истеричная, не пойми что. И зачем ему это прозвище королевское, а? — Он остановился и в упор посмотрел на Брежнева, молча сидевшего напротив. — Мы что, Леонид Ильич, монархию, что ли, возрождаем? Может, ему и корону надеть прикажете? Буржуазные это штучки! Разложение! Идеологический хаос!
Его слова, громкие и резкие, били в бархатную тишину кабинета, но не находили отклика. Воздух становился все гуще. Микоян, сидевший по правую руку, нервно поправил галстук и осторожно вставил:
— Никита Сергеевич, конечно, вопрос требует изучения… Но нельзя отрицать, что молодежи он нравится. И за границей известность ему наша страна… определенный престиж…
— Какой еще престиж?! — взорвался Хрущев. — Позорище! Один его концерт на Западе стоит десяти лет работы наших агитаторов, чтобы нас буржуинами выставить!
Но его вспышка снова утонула в молчании. Ни Брежнев, ни Суслов, ни другие не поддержали его гнев. Они сидели с каменными, непроницаемыми лицами, изучая узоры на столе или смотря в окно. Это было красноречивее любых слов. Его власть дала трещину, и все это чувствовали. Он уже не мог одним окриком запугать и заставить всех безоговорочно согласиться.
Поняв, что тонет в тишине, Хрущев махнул рукой, смахнув со стола невидимую соринку.
— Ладно! Будем считать, что я вас проинформировал! — процедил он, с трудом сдерживая ярость. — Разбирайтесь там сами на местах! Но чтоб никаких излишеств! Чтоб был под самым строгим, самым бдительным контролем! Чтобы я больше не слышал о его «принцевых» замашках! Всем ясно?!
Это прозвучало как приказ, но на деле было поражением. Он лишь констатировал, что не может решить этот вопрос единолично, и с неохотой отдавал его на откуп другим. Формально тема была закрыта. Но в воздухе остался витать тяжелый осадок — осадок назревающего конфликта и явного неповиновения. Члены Президиума стали тихо, почти крадучись, выходить из кабинета, стараясь не встречаться с налитым кровью взглядом Первого секретаря. Интрига была запущена, и все ее участники это прекрасно понимали.
Чуть позже. Кабинет Брежнева.
Дверь в кабинет Леонида Ильича Брежнева закрылась с мягким, но уверенным щелчком, отсекая шумный, наполненный гневом Хрущева мир. Здесь царила иная атмосфера — прохладная, полутемная, пахнущая качественной кожей, дорогим табаком и старой бумагой. Тяжелые портьеры были наполовину задёрнуты, сквозь них в комнату пробивались пыльные лучи заходящего солнца, выхватывая из полумрака массивный письменный стол, глубокие кожаные кресла и внушительный глобус в углу.
Брежнев, сняв пиджак и расстегнув воротник рубашки, молча стоял у стола, зажигая сигарету «Новость». Его лицо, еще минуту назад носившее вежливое, непроницаемое выражение, теперь выглядело усталым и сосредоточенным. Рядом, прислонившись к шкафу с документами, курил Михаил Андреевич Суслов, его очки блестели в сумерках, скрывая взгляд. Андрей Андреевич Громыко, невозмутимый и прямой, как всегда, рассматривал карту мира на стене, а Владимир Ефимович Семичастный, председатель КГБ, молча сидел в кресле, положив ногу на ногу, его пальцы барабанили по подлокотнику.
Первым нарушил тишину Брежнев, выпустив струйку дыма.
— Ну, вы видели? — произнес он тихо, без эмоций. — Опять за свое. Не дает ему покоя мальчишка. Прям зудит у него.
Суслов, не меняя позы, отозвался своим сухим, безжизненным голосом:
— Симптоматично. Нездоровая фиксация на второстепенном вопросе, когда страна стоит перед лицом реальных экономических трудностей. Игра на публику.
В дверь тихо постучали, и в кабинет вошла Екатерина Алексеевна Фурцева. Ее лицо было озабоченным, но в глазах читалась деловая энергия.
— Простите, что задержалась, Леонид Ильич, — сказала она, кивая остальным. — Звонила по тому самому «второстепенному вопросу».
Все взгляды обратились к ней. Брежнев жестом пригласил ее присесть.
— Ну, Катерина, делись новостями. Что там наш «принц»?
Фурцева села на край кресла, положила сумочку на колени.
— Только что говорила с Анной Николаевной Семеновой. Она поделилась радостью — Муслим Магомаев лично пригласил Сашу к себе в Баку. На все каникулы. Отдохнуть, выступить на местном телевидении, в филармонии. Мальчик, говорит, просто светится от счастья.
В кабинете на секунду воцарилась тишина, которую нарушил лишь тихий скрип кресла Семичастного.
— Баку? — переспросил он, и в его голосе прозвучала внезапная заинтересованность. — Под опеку Магомаева? Это… это идеально, Леонид Ильич.
— Объясни, Владимир Ефимович, — попросил Брежнев, прищурившись.
— С точки зрения безопасности — лучший вариант, — начал растягивать слова Семичастный. — Уберем его из московского поля зрения, из-под прицела недоброжелателей и… — он сделал многозначительную паузу, — из-под излишнего внимания Никиты Сергеевича. Да и семья Магомаева — авторитетна в республике. Контроль будет полным, но ненавязчивым. Никаких эксцессов. Я обеспечу необходимое сопровождение.
