У меня перехватило дыхание. Здесь явно что-то не сходилось. Неужели моя мама – та самая, давно пропавшая без вести Сибеллен? Но ведь это невозможно. Майра Мак’Оли – моя мама и любимая жена ныне покойного Нейтана Мак’Оли. И только. Других детей у нее нет. Она сама мне не раз говорила, что я ее первый и единственный ребенок.
– Нет-нет, вы ошибаетесь, – донесся сквозь вихрь моих мыслей голос мамы. Звучал он очень мягко. Не припомню, чтобы она хоть раз разговаривала таким тоном с кем-то, кроме папы и меня. – Я не Сибеллен.
– Прошу вас, не отрицайте, – Мартиниуш откинулся на спинку кресла и выставил вперед ладони. – Почему вы убеждаете меня, что это не вы, даже после того, как я показал вам эскизы?
– Потому что это правда. Никакая я вам не прапрапра-да-сколько-можно-бабушка. Как ни жаль, но такова реальность.
Мартиниуш смотрел на мою маму так, словно не мог понять, почему, несмотря на все представленные им доказательства, она отрицает очевидное. Наверное, сейчас мама назовет его безумцем и бедный старик засомневается в собственном здравомыслии. Мы не можем раскрыть Мартиниушу нашу тайну, разве нет? Какое оправдание мама выдумает на сей раз? Мы стояли перед Новаком на двух ногах, но наши волосы были мокрыми. И нам не пришло в голову хотя бы в целях конспирации воспользоваться одной из его лодок, чтобы добраться до носовой фигуры. Отпираться было бессмысленно: Мартиниуш нас раскусил.
Кажется, он хотел что-то сказать, но мама его опередила:
– Мы можем жить очень, очень долго. Это правда. Но я слишком молода.
Я в изумлении посмотрела на маму. Она призналась. Я перевела взгляд на Мартиниуша. Он с облегчением откинулся на спинку кресла, радуясь, что его догадка отчасти подтвердилась, но, казалось, был по-прежнему немного растерян.
– Ваш корабль просто Мафусаил. Моей дочери семнадцать лет, она мой первый и единственный ребенок. Мне было всего девятнадцать, когда я покинула океан, чтобы найти себе мужа. – Мартиниуша эти расчеты явно не убедили. – Послушайте, – продолжала мама. – Я признаю, я то самое существо, которым вы меня считаете, и нисколько не сомневаюсь, что и Сибеллен была русалкой, но между нами поколения. Сказать по правде, она больше похожа на моего предка. Я осиротела слишком рано. Мне повезло, я сумела выжить. Мама успела многому меня научить, но никогда не рассказывала мне о какой-то родне – сирены не ведут родословных. Никого, кроме мамы, я не знаю.
Мартиниуш заметно погрустнел – наверное, потому что засомневался в своей правоте – и осторожно взял рисунки из рук моей мамы.
– Но эскизы… – он приподнял на ладонях листы. – Вы – это она. Она – это вы.
Мама качнула головой.
– Увы. Взгляните на Таргу. Мы очень похожи. Дочерям передаются наши гены. Скорее всего, меня и Сибеллен соединяет родственная связь, но мы не знакомы – я никогда с ней не встречалась. Я ни за что не приехала бы в Гданьск, если бы знала это имя. И никогда, слышите вы, никогда не привезла бы родную дочь туда, где люди, возможно, знают, кто она такая!
По выражению лица Мартиниуша мне показалось, что он почти поверил, но именно почти. Ему очень не хотелось признавать свою ошибку.
– Это правда, мистер, – вставила я. – Я знаю маму. Она никогда не врет, – мое заявление, конечно, было самым что ни на есть враньем. А как иначе? Я чувствовала, что старик вот-вот сдастся и отступит.
Мама бросила на меня благодарный взгляд, а затем сказала с искренним сочувствием в голосе:
– Мне очень жаль.
Меня всегда впечатляла мамина доброта. Если того требовала ситуация, это качество было ей не чуждо. Но еще больше я удивилась, услышав следующие слова:
– Только подумайте, как вам повезло. Вы достигли немалого успеха. Выяснили, что Сибеллен действительно была русалкой. Нашли свой корабль, который не только прекрасно сохранился, но и расположен в очень удобном месте, а ведь это, кстати сказать, большая редкость. К тому же вы – единственный из всех встречавшихся мне мужчин, кто знает, что мы существуем, – и мама добавила с ноткой напряжения в голосе: – Надеюсь, вы осознаёте, как важно сохранить это в тайне.
– А Антони? Он знает? – выпалила я.
Мартиниуш моргнул, словно только что очнулся. Затем покачал головой, и я неожиданно для себя выдохнула.
– Нет. Больше ни одна живая душа, – казалось, старик наконец признал поражение. – Неужели вы полагаете, мне позволили бы управлять компанией, если бы я начал нести откровенный вздор о ныне живущих русалках? Боже упаси! Символические создания, которые украшают наш фамильный герб, реальны? Люди решили бы, что я окончательно и бесповоротно спятил.
– Вот и славно, – обрадовалась мама. – Обещаете, что никому о нас не расскажете?
