– Знаете, что я вам скажу, – вдруг нарушил молчание президент Виса. Он был уставшим, но довольным. – Люди ужасно тупые. И можете мне поверить, так думают все правители. Не легко руководить стадом. После войны мы превратились в диких зверей. Убивали друг друга, грабили, насиловали. Просто невозможно поверить во что может превратиться человек, если нет над ним контроля. Хуже всякой дикой твари. Чтобы они прекратили это, пришлось бить их, убивать крайне безумных, а оставшихся дисциплинировать. Так происходило все это время. Я избавился от всех несогласных, убийц, грабителей. Я не жалею об этом.
– Но, когда люди начнут жить благополучно, своей жизнью? – спросил Либеро.
– А не зачем это. Люди постоянно будут требовать благополучия. Дашь хлеб, будут требовать дать кров. Дашь жилье, будут нужны развлечения. И так до бесконечности. Но люди, живущие на грани голодной смерти, будут требовать только одного – защиты. И мы ее дадим. И больше ничего. Они должны постоянно работать, не оставляя свободного времени ни на что. И такого не будет. Люди должны жить в нищете, чтобы нуждаться в нас. Они должны испытывать потребности, которые мы можем удовлетворить понемногу, чтобы служить нам. На краю голодной смерти, они готовы на все: пойти на войну, работать и работать, служить, ненавидеть наших врагов. И многое другое. Вот так. И это простейшая формула, которую использовали 100 лет назад, 200, до ядерной войны. Мы не заинтересованы, чтобы у людей было все. Мы не заинтересованы в том, чтобы война завершилась. Мы не заинтересованы возрождать разрушенные города. Ведь, пока есть разруха, они, как скоты, будут искать защиты. А мы ее предоставим взамен на полное подчинение. Вот так вот, мой дорогой, – Верховный президент вновь улыбнулся.
– Твой режим бессмысленный. Ты не имеешь права мучить людей, – чуть ли не крикнул Либеро.
– Да что ты говоришь?! Надоел им этот режим, понимаете ли! Вы живете в этом мире чуть больше 20 лет, а уже успели устать от этого режима? Вы сопляки! Люди не получат никакого благополучия! – похоже, что это было точкой, и говорить на эту тему Верховный президент больше не хотел.
Либеро взглянул на меня. «Мы сделали все, что смогли», – прошептал я. Он достал рацию и негромко сказал: «Достаточно, отключайте эфир. Принесите в кабинет дисплей». Потом он повернулся к президенту и коротко сказал: «Ты проиграл».
Красовавшаяся на лице Висы самодовольная ухмылка исчезла в миг. Он нахмурился так, словно готов был взорваться атомной бомбой. Конечно, Виса сразу же догадался, что его обманули. В этот момент в зал прикатили плоский телевизор на колесах и включили. На нем был единственный кадр – площадь перед резиденцией «Астория», неимоверно полная людей, которые с удивлением переглядывались друг на друга. Некоторые даже что-то выкрикивали. Мы увидели, что люди стали живым щитом между армией и резиденцией «Астория», явно не давая солдатам взять штурмом здание. Но армия была на исходе.
– Они видели и слышали все. И вряд ли они захотят жить, как скоты, – сказал я, подходя к столу. В этот момент муха, сидевшая все это время на картине, полетела и медленно опустилась на мою ладонь. Я показал ее старику. Потом муха вновь взлетела и вернулась на свое место, на картину. – Мы показали твое истинное лицо твоему народу. Я точно знаю, что они не в восторге от твоей программы. И если бы твой страх был не настолько сильным, чтобы отгородить свой кабинет от вида на площадь перед резиденцией, ты увидел бы всех этих людей из окна.
– Что же ты собираешься сделать без «виброна», господин президент? – спросил Либеро.
Президент опустил голову. Его голова дрожала, как дрожит тело, если мерзнет. На секунду мне показалось, что он сел, чтобы сложить свои полномочия и подписать нужные бумаги. Мединский все это время стоял, как статуя. Но ужаса, произошедшего в следующую секунду, я не предвидел.
– Хотите узнать, что я сделаю? А вот что! – старик резко схватил пистолет, лежавший на полке под столом, и выстрелил в Либеро.
Следующие секунды показались мне вечностью. Все происходило, как в замедленной съемке. Один выстрел угодил в грудь Либеро. На белой рубашке парня в области груди расплывалось большое кровавое пятно. А на его лице застыла улыбка. Он закрыл глаза и рухнул на пол. Умер он мгновенно, не успев сказать ничего. Алонум Виса стал хохотать. Его жестокий смех был настолько громким, что купол этого зала содрогался, словно во время землетрясения. Я подбежал к Либеро, но ничего не смог сделать, кроме как ныть от ужаса, горя и безысходности.
Либеро стал мне родным братом, помогал мне, заботился. Но он исчез из этой жизни настолько стремительно, что я не успел осознать, какая на самом деле тяжелая это потеря.
В следующую минуту я резко повернулся и выстрелил прямо в голову Висе. Пуля угодила прямо в лоб старику. Его глупый смех застыл на лице. Он упал, так и не поняв, что случилось. Мединский, которого задержали двое наших братьев, вырвался из их тисков и побежал в мою сторону, злобно рыча, как шакал. Я встал и испустил на него весь магазин пистолета.