6. Матица. Если станем посредине избы и посмотрим вверх, увидим брус, служащий основанием для потолка, – матицу. Считается, что матка является опорой верха жилища, поэтому процесс укладки матицы – один из ключевых моментов строительства дома, сопровождаемый осыпанием хлебных зёрен и хмеля, молитвой, угощением плотников. Матице приписывается роль символической границы между внутренней частью избы и внешней, связанной с входом и выходом. Гость, придя в дом, садился на лавку и не мог заходить за матицу без приглашения хозяев. Отправляясь в путь, следовало подержаться за матицу, чтобы дорога была счастливой. А чтобы уберечь избу от клопов, тараканов и блох, под матицу подтыкали найденный зуб от бороны.
7. Окно. Выглянем в окно и посмотрим, что происходит за пределами избы. Однако окна, как глаза избы (окно – око), позволяют наблюдать не только тому, кто внутри, но и тому, кто снаружи, отсюда – угроза проницаемости. Использование окна как нерегламентированного входа и выхода было не желательным, поэтому рекомендовалось окна на ночь закрывать. Если в открытое окно залетит птица – к беде. Через окно выносят умерших некрещеных детей, взрослых покойников, болевших горячкой. Только проникновение солнечного света в окно было желательно и обыгрывалось в разных пословицах и загадках: красная девица в окошко глядит; барыня во дворе, а рукава – в избе. Отсюда и солнечная символика, которую мы видим в орнаментах наличников, украшающих окна и в то же время оберегающих от недоброго, нечистого.
Не утомила я вас? Это полезно знать. Лавок у вас уже нет, а вот красный угол надо обустроить. В церкви купите иконки, там же и церковные книжки продаются. Соблюдайте веру родителей, и всё у вас будет хорошо.
Маша предложила чай. Они присели чаевать, а я вышел на улицу. Всё никак не налюбуюсь на свой двор.
Выше, на горке, у хозяйки был огород, там же было несколько фруктовых деревьев, но в этом году весь урожай принадлежал ей. Только закурил – и во двор зашла тётка Фенька с вязанкой бодылок кукурузы. Попросила воды. Мы присели на порог дома.
– Как устроились? – спросила тётка.
– Да с Божьей помощью. А вы что это по темноте кукурузу убираете?
– По-другому не получается. Днем тоже работы хоть отбавляй, а вот вечером есть времечко.
– Тёть Фень, у меня есть лошадь, давайте перевезём всё сразу.
– Спасибо, Толик, но я давно живу одна и ни на кого свои заботы не вешаю. Дети уехали, помогать некому. Как будто всю жизнь жила одна. Только и напоминают о себе, когда нужна мамина помощь.
– И что, помогаете?
– А куда деваться. Свои же. Я держала большое хозяйство, коров, телят продавала, бычков выхаживала и мясом торговала. По-всякому было. На себя мне сколько надо, а всё собирала детям. А вот раз меня так обидели, что я до сего времени не могу забыть. Приехал Витька с женой в отпуск. Они всегда останавливаются у её родителей, у меня же тут … ну ладно … Так вот, собрала я ведро яиц, денег взяла и пошла в гости к сватам. Деньги взяла невестка, а насчёт яиц … Эх, и говорить нечего … Пошла я домой, вышла на выгон, сыпанула эти яйца из ведра прямо на землю, аж потекли они по траве. Перевернула ведро вверх дном, села на него, да и наревелась вдоволь.
– Ведро яиц? Так невестка, наверное, подумала, что они уж испорчены, вот и не взяла.
– У меня много кур было тогда, я по воскресеньям возила в Рыздвяный на базар, от базара до базара у меня набиралось более двух вёдер яиц, и они знали об этом.
– Значит, посчитали, что это слишком много для них.
– У невестки есть сестра, да и родители … Я считаю, можно было их съесть, раздать, но не унижать меня.
– Я могу, в ваше успокоение, только прочесть стихи:
– Нет, Толик, я не хочу, чтобы семья моего сына страдала. Не дай Господь.
– Хорошо, тёть Фень, тогда оставляйте вязанку у нас, а завтра днём придёте, и мы всё перевезём. А то по тёмному страшновато. Там же вверху настоящий лес.
– А кого мне бояться? Если что хозяина.
– Какого ещё хозяина? Вы не меня имеете в виду?
– Нет, я говорю о хозяине леса, Лешем. Так мы с ним в договоре состоим. Леший в лесу – полноправный хозяин, птицы и звери ему беспрекословно подчиняются. Он никогда не стремится навредить человеку, а делает это, скорее, из озорства. У Лешего громкий голос, как будто трещат деревья в сильную бурю, и он частенько поёт, прихлопывая в ладоши, да ещё хохочет, свистит, а порой и плачет, совсем как человек. Но с первыми петухами он замолкает и берётся за своё лишь с приходом темноты.