— Выпить чего‑нибудь со льдом. У меня не так много времени.
— Это у меня его мало, — отрезала Руфь и нетерпеливо постучала по теплому мрамору пола маленькой, загорелой до черноты ступней. От нее шла волна отчуждения.
«Вероятно, все теперь достается этому… слуге, — не ревнуя, но все же ощущая горечь потери, подумал Стив и сам же рассмеялся своим чувствам: — Да сколько у нее было и будет таких Максов!» Но вслух он, как всегда, честно, сказал:
— Я привез показать тебе девочку.
— А я думала — себя.
— Послезавтра мы отправляем ее в Англию, к родителям Пат, и я хотел, чтобы ты увидела ее именно сейчас, когда она еще вся — прелесть и доверие к людям.
— Милый Стивен, я уже говорила тебе, что это могло бы произвести впечатление на Губерта. Но его здесь нет. А мне все равно.
— А где маэстро?
— Маэстро давно живет со своими учениками, а не со мной. Я же переезжаю в Швейцарию. Навсегда. И не подумай, что я собралась провести остаток жизни над любимой могилой — просто мне предлагают кафедру в Женеве. Сейчас все лучшее в психоанализе снова там.
— И ты возьмешь с собой этого Макса? — неожиданно вырвалось у Стива.
— Ах, Стиви. Макс — мое последнее и самое роскошное «прощай» миру плоти. Не расстраивайся. — Руфь подошла и непривычно мягким движением взяла Стива за подбородок. — Ты удивительный мальчик, солнечный. Но мои владения — тьма. Так что, уходи, мой хороший, забирай свою принцессу — и уходи. — Руфь стала медленно подниматься наверх, и ни одна складка не шелохнулась на ее узкой прямой спине. Но на самом верху она вдруг обернулась. — Кстати, девочка действительно очень похожа на Мэтью. До восьми лет у него было такое же золото. И темперамент… — Тяжелые портьеры заглушили последние слова.
Не двинувшись до тех пор, пока шаги совсем не затихли, Стив, сам того от себя не ожидая, сел на ступени и закурил. И с каждой затяжкой внутри него разрасталось отвратительное тягучее ощущение пустоты. Джанет уезжает. Пат, обретшая сладость своей женской сути, больше не нуждается в его опеке и уроках. И вот теперь Руфь. Он знал, что ее решение бесповоротно, и ему уже никогда не придется сгорать в том пламени, тайну которого знала только она. Несмотря на подлинную мужественность или, вернее, именно благодаря ей, Стив Шерфорд был в душе и раним, и нежен, но во всех Штатах не нашлось бы ни одного человека, включая его собственную жену, который поверил бы своим глазам, увидев, что блистательный президент Си‑Эм‑Ти сидит на чужой лестнице, отчаянно стиснув голову ладонями, а губы его помимо воли твердят бессмертные строчки бессмертного любовника:
«Как сравнятся они, с их цветочком невинным Под несмятой одеждой и с водою в крови, С добродетелью сердца, посвященной гостиным — С поцелуем одной, развращенной в любви?!» [13]
А впереди был не согретый никакой любовью дом, мелкие интрижки с большей долей самолюбия, чем увлечения, взрослеющая без него Джанет и победная карьера телевизионного магната. Только сейчас Стив вспомнил, что сегодня ему исполнилось тридцать восемь.
Стив решил, что они вылетят не из Филадельфии, а вечерним рейсом из нью‑йоркской Ла Гвардии, чтобы Джанет могла спокойно поспать ночь. Чувствуя себя спокойным, как человек, который уже ничего не ждет, на прощанье он сказал Пат, целуя ее в прохладные легкие волосы:
— Если хочешь, можешь задержаться там подольше, ведь ты так давно не была дома.
Пат незаметно вздохнула. После приключенья с Шерс, через которое она открыла для себя кое‑какие тайны своего естества, Пат надеялась, что изменится и муж; что он станет в постели менее совершенным, зато более живым. Увы, получилось наоборот: Стив стал демонстрировать в постели уже и вовсе запредельное мастерство, которое, к печальному пониманию Пат, являлось только заменой подлинного чувства. Что ж, она действительно не была в Англии целых семь лет.
Весь вечер Джанет бегала по салону, умиляя пассажиров и нисколько не страдая от воздушной болезни, а потом, прикорнув у плеча матери, долго рассказывала ей о том, что совсем недавно они с папой были в гостях у одной феи, где присутствовал еще и настоящий сказочный принц с огромным волшебным ящиком. Вскоре Джанет заснула, а Пат, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, пыталась представить, какой и как увидит она теперь свою родину.
Как настоящая англичанка — а Фоулбарты вели свой род с одиннадцатого века, когда норманны вытеснили англо‑саксов с песчаных каменистых холмов Срединной Британии — Патриция любила Англию сильной, но глубоко затаенной любовью. И все семь лет в урбанизированных пространствах Америки ей мучительно не хватало диких пустынных уголков, где всегда можно остаться наедине с собой. Правда, в свое время она сбежала от этой патриархальности в зовущий мир новой музыки и неведомых страстей, но теперь ее все чаще тянуло на родину.
