А вставшее солнце опять наполнило ее номер медовым настоем. Вздохнув, Пат надела джинсы и неприметную футболку, зачем‑то взяла дорожную сумку и отправилась искать кладбище.
Поскольку весь городок можно было обойти за полчаса, она, пойдя по направлению, указанному черноволосым мальчиком в поезде, без труда нашла дорогу, ведущую к подножью горы. Уже давно столько раз мысленно пройдя этот путь в страданиях и слезах, Пат шла медленно и спокойно, удивляясь теперь лишь тому, куда же он ведет, потому что впереди, казалось, стоит сплошная стена леса. Однако, дорога не кончалась — она каждый раз слегка изгибалась и проходила между вековыми деревьями, незаметно забирая все выше и выше.
А когда впереди, наконец, показались наполовину ушедшие в землю кованые ворота, то вдруг откуда‑то из‑за деревьев в нескольких десятках метров впереди Пат на дороге появились двое — мужчина и женщина. Она прибавила шагу, намереваясь, что‑нибудь разузнать у них, пока пара не затерялась среди надгробных плит, густо укрытых высоким кустарником. Но ничего разузнать она не успела — они исчезли столь же внезапно, как и появились.
Тогда она решила методично обойти все кладбище, благо в ее распоряжении был целый день. И Пат пошла по часовой стрелке, чувствуя себя Ариадной в лабиринте.
Почти все могилы были очень старыми, и на многих уже с трудом читались надписи, выполненные жестким, как строй рыцарей, готическим шрифтом. Судя по тому, что перед большинством фамилий стояло коротенькое «фон», жители этой подземной страны принадлежали к родовитым немецким семьям. То здесь, то там, среди папоротника и еще каких‑то неведомых Патриции трав, диковинными огнями вспыхивали садовые цветы — розы, лилии, бегонии, посаженные здесь когда‑то чьими‑то заботливыми руками и впоследствии почти заглушенные мощью диких растений. Солнце стало печь невыносимо, заставляя землю распространять легкий, чуть пьянящий запах гнилых прошлогодних листьев. Пат посмотрела на часы — был уже полдень. Сколько же она ходит по этому царству? Но не успела она ответить себе на это вопрос, как увидела за рядом вдавленных в землю плит темно‑розовый с отливом в лиловое обелиск, на котором в жгучих солнечных лучах что‑то ярко сверкало.
И Пат сразу поняла — ее путь окончен. Медленно, словно оттягивая мгновение окончательной уверенности, она подходила к обелиску. И вот уже отчетливо читалась на нем серебряная надпись:
Над нею сверкал узкий, как стилет, католический крест.
Пат сделала еще один шаг и увидела, что вместо верхней части латинской буквы R с поверхности камня падала небольшая серебряная роза, работы столь тонкой, что роза казалась живой. «Это, наверное, сделал отец Мэта, — умиротворенно подумала Пат, наслаждаясь изяществом и законченной красотой памятника. — Я бы тоже хотела такую могилу: ничего лишнего и тихая печаль»… Она опустилась на колени и коснулась губами серебряной розы, но раскаленный на солнце металл обжег ее раскрытые губы. Пат невольно отшатнулась и провела по губам пальцем. И тут тихие слезы наконец‑то потекли по ее щекам. Мэтью простил ее, простил этим жгучим поцелуем из‑под земли, простил через все эти бесконечные годы, простил ее ревнивое непонимание его сути, простил малую любовь к своему ребенку, простил все.
Потом Пат еще долго сидела на горячей земле рядом с обелиском, мысленно рассказывая Мэтью всю свою жизнь, рассказывая без уловок и недомолвок, как рассказывают на исповеди, не утаивая самого тяжелого и постыдного. Исполнив эту трудную работу, она вздохнула и принялась знакомиться с теми, с кем довелось лежать Мэтью в его последнем пристанище.
Пат помнила, что Стив говорил о родовом кладбище, но, вероятно, это относилось лишь к родственникам по материнской линии, поскольку фамилия Вирц не встречалась больше нигде. У ног Пат, совсем рядом с Мэтью, лежали Матуа фон Малепартус и Мишель де Фастижье, а чуть дальше — Паола и Хорст фон Уфлинг. Пат никогда не подозревала, что в жилах ее возлюбленного текла такая древняя, можно сказать, голубая кровь. «Бедная Джанет, — невольно подумалось Пат, — ей тяжело будет смирять в себе всю эту гордую, независимую кровь норманнов, тевтонов и галлов»…
Но вот незаметно на плиты легли первые тени, и кладбище, оживляясь, заговорило своими еле слышными, но разнообразными голосами. Пора было уходить. Пат в последний раз погладила отдающий тепло камень, понимая, что не вернется сюда уже никогда. И, не убирая руки от камня и выпрямившись во весь рост, она вдруг неожиданно для самой себя негромко запела слова прощания из полузабытой уже «Кошки».
Но не успела она пропеть и двух строчек, как за кустами раздался приглушенный возглас и шорох. Скорее удивленная, чем испуганная таким близким соседством, Пат умолкла и стала внимательно вслушиваться в обманчивую кладбищенскую тишину. Так прошло несколько минут, однако звуки не повторились. Тогда Пат беззвучно, как дикий зверь, подкралась к кустам и, нагнувшись, осторожно развела руками несколько веток.
