Лихорадочно роясь в чемодане в попытках найти что‑нибудь самое простое, она все же то и дело вскидывала глаза на силуэт Милоша, на его слегка запрокинутую крупную черноволосую голову. Он был очень хорош в эти минуты, хорош аскетичной юношеской красотой, простой и суровой, но многое обещающей в дальнейшем — так серый прохладный рассвет предвещает роскошный солнечный полдень. Однако что‑то и помимо этой красоты заставляло Пат пристально всматриваться в нежные, еще не до конца оформившиеся черты: Милош напоминал ей сейчас какое‑то мгновение собственной молодости, какого‑то другого человека, который вот так же стоял, слегка запрокинув голову… Но где это было? Когда? И кто?
— Я готова, Милош. — Мальчик, секунду назад казавшийся юношей, стремительно обернулся, не успев стереть с губ блуждающую улыбку сладострастных мечтаний. — Но ведь надо и позавтракать. Или ты поел дома?
— Дома? Да‑да, конечно… Конечно, я поел дома. — Милош рассмеялся. — Но я не откажусь позавтракать и с вами.
«Откуда такая прямота? Неужели из‑за того, что ему приходилось самому зарабатывать себе на хлеб в таком возрасте?» — И Пат заказала тройной английский завтрак.
Милош с аппетитом уплетал ненавидимую всеми английскими детьми овсянку, а Пат продолжала любоваться той внутренней грацией, с какой двигались его большие руки с длинными сильными пальцами, его широкие плечи, круглившиеся под рубашкой… И снова какие‑то неясные полузабытые воспоминания поднимались в ней.
После завтрака они, не мешкая, вышли на улицу, и только тут Пат разглядела, что кроссовки у Милоша совсем рваные и едва не разбиваются при ходьбе. «Куда же смотрела эта так называемая бабушка?! — со злостью подумала она, чувствуя, как в груди поднимается жаркая волна жалости к мальчику. — И, как назло, все магазины еще закрыты»…
А Милош тем временем, не умолкая, рассказывал ей про Кюсснахт.
— Это же самое сердце Швейцарии! Вот сейчас, через пару кварталов, будут видны развалины крепости, в которой таился этот тиран Гесслер. Они до сих пор навевают очень мрачное настроение, правда, вы сами почувствуете! — От развалин действительно тянуло сыростью и безнадежной тоской, которая, должно быть, охватывала полнокровных швейцарцев при мысли о жестокой тирании несгибаемой Пруссии. Пат невольно поежилась. — Но вы не расстраивайтесь, — заметив ее движение, словно обрадовался мальчик. — Сейчас мы свернем направо, и вы увидите капеллу, то есть, я хотел сказать, часовню, которая построена на месте… Ну, на том самом месте, где все и произошло.
— Что произошло?
— Как что!? Именно там Гесслер и приказал ему сбить яблоко с головы сына, и он сбил, но вторую стрелу, — Милош почти захлебывался от восторга, как обычно захлебываются мальчишки, пересказывая какое‑нибудь захватывающее кино, — пустил прямо в него и убил, конечно. Но, главное, этот выстрел послужил сигналом к всеобщему восстанию! И гесслеровскую башню тогда наполовину разрушили…
Минут через двадцать они вышли из города и подошли к берегу озера.
— Давай сядем, — предложила Пат. — Озеро безумно красивое.
— Оно очень глубокое, и вода ледяная, — помрачнел Милош и сел так, чтобы не видеть воды.
— Ты сейчас рассказывал о Кюсснахте, но откуда ты так хорошо его знаешь? Ведь как я поняла, ты родом не отсюда?
— Просто я много… странствовал и очень люблю историю. И к тому же странно было бы не знать места, где… Впрочем, я скоро уеду отсюда. Руфь хочет, чтобы я занимался хореографией в Женеве, она говорит, что у меня талант.
— Она жесткая, Руфь? — следуя каким‑то своим мыслям, неожиданно для себя спросила Пат.
— Да. Но это та жесткость, за которой стоит милосердие. Никаких соплей. Знаете, я даже ни разу не видел, чтобы она пришла на могилу сына, а ведь он похоронен на том же кладбище… Ну, где мы вчера были.
— И зачем же вы тогда туда ходили?
— Руфь любит кладбища, — покраснел Милош, и было видно, что он лжет. — Но я не люблю. Давайте лучше я вам что‑нибудь станцую, хотите?
— Разумеется, хочу, Милош.
И, быстро сорвав с ног рваные кроссовки и расстегнув рубашку, отчего обнажилась его гладкая высокая мальчишеская шея, Милош на мгновение замер. Лицо его странно изменилось, будто бы полностью закрылось от этого мира. А затем словно легкий ветер овеял его гибкую фигуру, и Пат показалось, что она воочию увидела, что мальчик полон дыханием сна… Сна и молчания, таящего в себе неизъяснимую сладость. Потом его руки колыхнулись — плавными, почти еле видимыми движениями он создавал полную иллюзию спелого плода, какого‑нибудь апельсина, который еще закрыт и упруг.
Но вдруг лицо Милоша преобразилось — мир вспыхнул на нем радостью открытия и отдачи, и теперь уже двигалось все его тело, двигалось, являя собой дыхание зноя, южное чарующее лето, и вкус этого самого апельсина, как блаженство свершившейся страсти — терпкой, сочной, полной…
— Вам понравилось? — вывел Патрицию из ее слишком далеко ушедших грез чуть запыхавшийся басок Милоша.
— Это не то слово. Но скажи, как ты можешь танцевать… взрослую жизнь, ведь ты еще не знаешь ее?
