И тут же память подсказала другие стихи, ответившие его настроению:
Астахов уже пожалел, что напрасно оборвал березку, и, собрав нежные поникшие листья, бережно спрятал их в карман куртки. Выстрелы заставили его вспомнить о ружье. Гулко хлопая крыльями, низко в небе появились острые, длинные тела гусей. Он торопливо зашагал, не меняя направления: вдали поблескивала вода озера. Раза два наткнулся на скелеты оленей. Зрелище неприятное, и он поторопился уйти от этого места, где побывала смерть. Астахов притаился за большим острым камнем и, когда стая гусей прошумела над головой, нажал сразу на оба спусковых крючка. Одна из птиц шарахнулась в сторону от стаи, часто захлопав крыльями, и упала. В руках птица вздрогнула и притихла с помутневшими глазами. Он засунул ее в сетку. Стрелять больше не хотелось. Еще два часа Николай бродил по тундре. К полудню собрались у машин. Гусей уложили в кузов. Несколько штук живых пристроили в корзине. (Ягодникову удалось поймать целый выводок.) Гуси испуганно крутили маленькими головками, поглядывая в открытую дверцу кабины.
— Возьми одного. Это тебе первый дар севера после гольцов.
Степан протянул Астахову солидного живого гуся. Домой ехали долго. Гусеницы осторожно ощупывали грунт, перебираясь через камни или шурша по мху.
В гостинице живых птиц устроили в котельной. Пал Палыч был весел, обещая руководить приготовлением супа. На охоте его не было. Он ненавидел все, что связано с выстрелами, да для его 85-килограммового веса движение по тундре было бы весьма затруднительным. Пировать решили на следующий день. Утром, перед тем как уйти на работу, Астахов взял своего гуся из котельной и принес в комнату, что вызвало недовольство Половинкина.
— Гони его к чертям на чердак!
— Я пристрою его в углу, за чемоданами, а вечером сделаю клетку.
Астахова поддержали товарищи:
— Пусть откормится сначала, а потом по горлу.
С этим аргументом инженер согласился, но добавил:
— К моему приходу его не должно быть здесь.
Перед концом занятий Астахов пораньше пришел в комнату, открыл дверь и остановился пораженный. Случилось непоправимое: очевидно, днем гусь перемахнул через чемодан, предварительно сожрав полбуханки хлеба и около килограмма крупы, положенной для него щедрой рукой, и забрался на кровать Половинкина, пытаясь вылететь в открытую форточку. Эта задача оказалась для него непосильной: слишком мала форточка, к тому же высоко над кроватью. Как долго птица пыталась вырваться на волю, было видно по следам, которые она щедро оставила на ватном одеяле и подушках инженера. Голубое одеяло перестало быть голубым, подушки все в пятнах, то зеленых, то белых. Пораженный Астахов смотрел на кровать Половинкина и машинально, почти бессмысленно отметил про себя: местами белые, местами зеленые… Почему так? Обожрался, черт! Утомленный гусь, вытянув тонкую шею, полулежал на подушке и равнодушно поглядывал на Астахова, не двигаясь с места. Николай схватил сапожную щетку — первое, что попалось ему в руки, и с силой швырнул ее в птицу. Гусь рванулся с места, пробежал по кровати, на ходу с испугу, оставив еще следы, и шмыгнул в свой угол за чемоданы. (Очевидно, таким образом он путешествовал за хлебом не один раз.) Астахов был бы рад, если бы и на его постели были пятна, но она была чиста, как и кровать Крутова и Ягодникова. Он хотел посадить птицу умышленно на свою койку, но, надо думать, гусь был пуст, да и Пал Палыч вот-вот подойдет. Раздумывать было поздно. Нужно было спасать гуся. Астахов снес его в котельную и вернулся в тот момент, когда Половинкин открывал дверь. «Черт с ним! Не удирать же? Гуся нет, а там видно будет». Он вошел в комнату следом за инженером, но предусмотрительно остановился у порога. Пал Палыч молча смотрел на кровать. Сколько в молчании прошло времени, Астахов не мог сказать. Сцена была немой, но глубоко содержательной. Наконец Пал Палыч глухо спросил, не оборачиваясь:
— Где гусь?
Такого вопроса Астахов не ожидал.
— Не знаю, Пал Палыч. Надо думать улетел в форточку. Все дело в том, что кровать твоя рядом… — он не договорил.
— Где гусь?
Повторный вопрос был похож на рычание. У Астахова промелькнула мысль: пора уходить!
— Ей-богу, не знаю! Может быть, вынес кто-нибудь?
Пал Палыч круто повернулся и, ни говоря больше ни слова, бешено сверкнув глазами, хлопнул дверью. «Прощай, тега! Будет тебе сейчас!»
Половинкин направился прямо в котельную.
По истошному крику птиц и по наступившей вдруг тишине Астахов понял: за действие одного жизнью поплатились все.
Группа летчиков стояла в конце заправочной линии, наблюдая за выруливающими на взлет истребителями. Когда последний взлетел, оставляя за турбиной легкий дымный след, и звук двигателя растаял в воздухе, летчик Орлов, высокий, смуглый офицер с упрямыми, живыми глазами, возбужденно говорил:
