Голос ведущего. Орлов не воевал, настоящего боя не знает, но чувствует: так было и в войну, и так же звучала команда командира. Он прибавляет обороты двигателю и выходит вперед. На пересекающихся курсах, оставляя далеко тянувшийся мохнатый белесый след от мощных двигателей, бомбардировщик открылся сразу с громадными крыльями и длинным фюзеляжем. Орлов подворачивает истребитель и сближается с целью. Помимо его воли, самолет тянет к хвосту бомбардировщика. Он увеличивает обороты до максимальных… Ближе, еще немного… Ему хотелось сфотографировать цель с предельно близкой дистанции. Астахов увидит фотопленку и скажет что-нибудь хорошее. Но этого Орлов сделать не успел: мощная струя от двигателей тяжелой машины качнула истребитель, бросила его на крыло и вниз. Орлов с досадой выровнял самолет и вновь рванулся кверху. Поздно! Истребитель Астахова снизу как бы слился с бомбардировщиком, «расстреливая» его спокойно и уверенно. На такой высоте раньше Орлов атак не производил и поведение собственного самолета для него было новым. Ему больше ничего не оставалось делать, как догнать самолет ведущего, который уже вышел из атаки и ждет его. Бомбардировщик с большой скоростью скрылся.
После посадки они шли вдоль стоянки. В ушах еще гудело от продолжительного полета на большой высоте.
— Дистанция атаки мала!
Астахов говорил спокойно, что до какой-то степени радовало Орлова.
— Я понял это поздно.
— Почему не выгодна близкая дистанция?
Астахов задал вопрос, не глядя на Орлова. Его состояние ему было понятным.
— Струя от двигателей. Опасно.
— Не только. Современный бомбардировщик может не подпустить, собьет. Такая дистанция может быть только как крайность. У них оружие и сильное оружие, и людей побольше, и все следят за тобой, а ты один. Наш прицел и пушки позволяют открывать огонь раньше. Надо уметь пользоваться этим преимуществом.
Орлов слушал спокойные слова командира и уже не казался смущенным, но было недовольство собой за неудачную атаку.
— Имей в виду, будешь летать в паре со мной, пока не научишься воевать на практическом потолке нашего самолета. А он не маленький. До него мы еще недобрали с тобой, а нужно быть выше цели.
— Слушаюсь!
На этот раз Астахов не ругал, и это уже было для Орлова похвалой. У него появилось желание летать именно с ним, с Астаховым. Теории ему было мало. Нужен практический показ, а Астахов это умел делать как никто другой из известных ему командиров.
После полетов в ожидании машины на аэродроме Ягодников рассказывал летчикам:
— В сорок первом немцы летали демонстративно, нагло, вплоть до бреющего полета над русской землей, настраивались на нашу волну и при встрече злорадно бросали в эфир: «Иван, на бревне летишь! Держись, сейчас бить буду!» И били… Мы ненавидели, и эта ненависть стала их пугать: «бревна», когда не хватало снарядов, начали бить немецкие самолеты по хвосту. Командир «хейнкеля», сбитого тараном под Смоленском (сам он спасся на парашюте), не скрывая удивления, говорил в штабе: «Это безумие… Таран. Вы не бережете людей и самолеты». Кто-то из летчиков ответил: «Скажи спасибо, черт белобрысый, что по кабине не ударили. Чтобы с твоей головой тогда стало…»
Немцы готовили очередной бросок на Москву. Однажды мы отправили звено истребителей сопровождать своих бомбардировщиков глубоко в тыл. Пока самолеты были в воздухе, нам было приказано оставить аэродром. Немецкий десант занял его быстро, с ходу. Мы едва успели подорвать аэродром в двух местах и вовремя взлетели. Связь со звеном была потеряна, и мы не могли передать летчикам о сложившейся обстановке. Четверо наших товарищей возвращались на занятый врагом аэродром. Горючее на исходе. Пройдя над стартом, они поняли, что аэродром в руках противника. Можно было лететь в свою сторону, произвести посадку хотя бы в поле, но на своей территории. Они поступили иначе. Пока было горючее, успели сделать два захода, расстреливая автоматчиков, машины, танки. На краю аэродрома стоял вместительный ангар, и вокруг него десятки танков. Командир звена на полной скорости ворвался в распахнутые настежь ворота ангара, его ведущий — в скопление танков. Два других летчика сели с остановившимися моторами в нескольких километрах от аэродрома, но уйти не успели. Они отстреливались, оставив для себя по одной пуле… И, очевидно, это мужество и бесстрашие так поразило и врагов, что немцы похоронили наших летчиков с почестями, отсалютовав из автоматов. Потом разведчики докладывали: командира немецкой части, занявшей аэродром, разжаловали и отправили в тыл как ненадежного. В воздухе уже не было слышно: «Иван… Бревно!»
Летчики молчали, взволнованные рассказом Ягодникова. Они представили себе тех далеких, таких же, как они сами, парней, плевавших в лицо смерти, победивших смерть. Эти парни могли быть сейчас рядом, могли жить, радоваться. Орлов подумал: как бы поступил он на их месте? Кто мог упрекнуть летчиков, тех, четырех, если бы они сохранили себе жизнь и самолеты, перелетев к своим? Никто. Велика же была ненависть.
