Он резко выкрутился, сломал захват хрустящим движением, отбросил одного точным ударом в солнечное сплетение. Второго оглушил ребром ладони по уху — тот закачался, как пьяный. Третьего добил стремительным коленом в лицо, почувствовав, как хрящ носа раздавился под ударом.
Когда пыль осела, трое лежали в лужах собственной крови, тяжело дыша, но живые.
Гилен стоял над ними, вытирая окровавленные костяшки пальцев о брюки. Его дыхание было тяжелым, но ровным.
— Вот и познакомились. — произнес он, глядя на дрожащих в углу сокамерников. Его голос звучал почти дружелюбно, если бы не ледяной блеск в глазах.
Гилен устало опустился на лавку, его мышцы дрожали от напряжения, а дыхание постепенно выравнивалось. Он провел рукавом по лицу, смахивая капли пота, смешавшиеся с кровью, и окинул взглядом распростертых на полу здоровяков. Их мощные тела теперь выглядели жалко - как сломанные игрушки.
— Тащите их на лавки. Нечего валяться, как мешкам с картошкой.
Его голос звучал не громко, но с той металлической интонацией, против которой не спорят. В словах не было злости - только усталое превосходство того, кто уже доказал свое право командовать.
Щербатый и остальные арестанты молча поднялись, переглядываясь. Без лишних слов они подхватили троих громил - те уже начали приходить в себя, стонали, хватались за ушибленные места, но сопротивляться не стали. Их усадили на противоположную лавку, где они теперь сидели, сгорбившись, ощупывая сломанные носы и рассеченные брови, исподлобья поглядывая на Гилена.
Тот расслабился, откинувшись на холодную каменную стену, и равнодушно провел рукой по спутанным волосам, поправляя шляпу.
— Ну что, познакомились. Надеюсь, обид ни у кого нет? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было злорадства, только усталая ирония. — Я-то понимаю, почему так вышло. Вам просто пришлось так поступить.
Один из здоровяков — широкоплечий детина с перебитым носом — хрипло хмыкнул и кивнул, вытирая кровь с лица грязным рукавом.
— Понимаешь ты, как же. Ты же не отсюда, верно? Снаружи этот город — красота. Фонтаны, чистые улицы, богатые лавки. А внутри всё прогнило, — проскрежетал он басом, выплевывая на пол сгусток крови. — Власть держится на страхе и золоте. Стража не защищает народ - они охраняют кошельки аристократов. А наш "любимый" король? Двадцать пять лет у власти! Всё, что он строит - это тюрьмы да виселицы для тех, кто посмеет слово против сказать.
Щербатый нервно заерзал, озираясь на дверь, но здоровяк, разошедшись, продолжил:
— А претендентов-то хватает! Умных, сильных. Только их либо покупают золотом, либо... — он сделал многозначительную паузу, проводя пальцем по горлу.
Гилен задумчиво потер подбородок, его глаза сузились. В голосе здоровяка звучала не просто злость - глубокая, выстраданная убежденность.
— Интересная теория, — наконец произнес он. — Только вот что-то не видно этих "умных и сильных" среди вас в камере. Где же ваши благородные лидеры? В теплых особнячках, пока вы тут гниете?
Здоровяк нахмурился, его кулаки сжались.
— Не суди, кого не знаешь. Есть те, кто рискнул всем. Их имена знает каждый в подполье. А король...
— Король, — перебил Гилен, — держит город в порядке уже четверть века. Ни голода, ни чумы, ни войн. Торговля процветает, улицы безопасны. И да - преступники сидят в тюрьмах. Это называется "порядок", а не "тирания".
В камере повисло напряженное молчание. Даже щербатый перестал ерзать, завороженно глядя на спорщиков.
— Порядок? — фыркнул здоровяк. — Для кого этот порядок? Для тех, у кого есть золото и связи? А простой народ...
— А простой народ, — холодно перебил Гилен, — получает ровно столько порядка, сколько заслуживает. Хотите перемен? Начните с себя. Но нет - проще ныть в камере, обвиняя во всем короля.
Гилен медленно скрестил руки на груди, его пальцы легли на предплечья с точностью хирурга, готовящегося к операции. Голос приобрёл размеренную, почти профессорскую интонацию, но в глазах вспыхнул холодный рубиновый отсвет — слабый, но неоспоримый след былой власти Вечного.
— Давай-ка разберёмся в простых истинах, которые работают во всех мирах. — его слова падали как монеты на стол, каждая со своим весом. — Пастух использует кнут не из жестокости — чтобы защитить стадо от волков. Сторожевая собака кусает чужаков, но ест мясо из хозяйских запасов. Так устроен порядок. Не справедливость — порядок.
Он сделал паузу, изучая реакцию слушателей. Щербатый нервно ёрзал, его пальцы теребили край грязной рубахи. Здоровяки переглядывались — в их глазах читалось непонимание, смешанное с проблесками осознания.
Гилен продолжил, методично выстукивая пальцем по колену каждый тезис, будто забивая гвозди в крышку гроба их иллюзий:
— Видел ли я жестокость стражи? Да. — палец стукнул по колену. — Но видел ли я на улицах Солнечного Причала нищих, умирающих от голода? Нет. — ещё один удар. — Заходил ли в трущобы? Да. — удар. — Находил ли там банды, терроризирующие квартал? Нет.
Его голос стал жестче, как сталь, закаляемая в горне:
