На следующий день колено у Эрика «чудесным образом зажило». В паре с Луис Смит, которая дебютировала в главной роли, он дал лучшее исполнение в своей жизни: его 25 раз вызывали на бис против 19 раз Рудольфа. Эрик показал себя «по-прежнему непревзойденным мастером стиля Бурнонвиля». Сравнивая две трактовки, Ральф Хиклин из The Globe and Mail, хотя и восхищался сдержанностью Эрика, признавал, что Джеймс в более ярком и романтическом исполнении Рудольфа показался ему трогательнее. «Между Нуреевым и Сеймур чувствовалась страсть – не выходящая за рамки внешних приличий, – которой недостает в более холодной интерпретации Бруна… для него характерен сдержанный подход к мелодраматизму «Сильфиды», подход, который позволяет танцу говорить самому за себя».
Танцуя с Сеймур, говорил Рудольф, он ни на миг не забывал, что рядом с ним женщина; достаточно было смотреть, как она движется. Ее близость на сцене действовала на него как афродизиак – или, как он выразился на своем ломаном английском, как будто «небо опускается тебе на колени». И вне сцены она возбуждала его физически – «Он любил мою кожу», – и их взаимное сексуальное притяжение ощутимо в документальном фильме, снятом в то же время. В смешной маленькой шляпке-канотье поверх стрижки в стиле Мэри Куант, она бочком пробирается в переполненную гримерку, прижимается к Рудольфу и целует его в губы так томно, что он не сразу приходит в себя… Она берет бокал из-под виски. Бокал пуст. Рудольф с усмешкой хлопает ее по заду, и, пока она гладит его по голове, оглядывает ее с ног до головы. При ее авангардной одежде, круглом лице и больших, густо накрашенных глазах «Лилюшка» (как он ласково называл ее), наверное, напоминала ему Мению Мартинес, такую же самобытную личность. «Он обожал ее, – говорит Джорджина Паркинсон, – особенно ее независимость. Она была толстой… нонконформисткой… С ней он был по-настоящему нежен». Сеймур вспоминает: «Позже он говорил, что в самом деле пытался заигрывать со мной. Я ничего не понимала, что показывает, насколько наивной я была. И слава богу. Потому что это в самом деле расстроило бы меня. Если его отношения с Марго напоминали те, что сложились у Рудольфа со мной, большего и желать было нельзя. Они поистине священны, чего нельзя сказать о мирской любви».
Рудольфу приятна была, по словам Сеймур, и ее «некоторая русскость». Она училась в Канаде у русских педагогов; вытянутость и гибкость верхней части тела, ее широкие, плавные пор-де-бра и то, как ее руки, ноги и голова плавно двигались вместе, в унисон, напоминали критерии Вагановой. По мнению Кеннета Макмиллана, она отличалась «той же плавностью», что и Галина Уланова, благодаря чему Линн и стала его музой. Плавность Сеймур повлияла на его хореографию с самого начала, но в «Ромео и Джульетте», балете, который он в то время создавал специально для нее, казалось, что все элементы вырастают из ее тела, «как будто она нарисовала их в воздухе».
«Ромео и Джульетта» Прокофьева – балет, который Рудольф жаждал исполнить много лет. Через Виктора Рону он пытался обхаживать первого хореографа балета, Леонида Лавровского, который в ноябре 1963 г. даже согласился поставить свой балет в Ковент-Гардене. Правда, год спустя Лавровский отказался, сославшись на отсутствие времени. Зато Аштон, который ранее создал собственных «Ромео и Джульетту» для датчан, решил поручить постановку нового балета в трех действиях внештатному хореографу. Макмиллан с готовностью откликнулся на трудную задачу. Декорации он поручил Нико Георгиадису, а за образец взял хулиганскую театральную постановку Франко Дзеффирелли, которая в 1960 г. шла на сцене лондонского театра «Олд Вик». В постановке Дзеффирелли играли Джуди Денч и Джон Страйд. «Кеннет был решительно настроен на то, чтобы его балет, полный решительной энергии, изобиловал тем же важнейшим акцентом на юности». Правда, на роль Ромео для Джульетты – Сеймур хореограф выбрал не Рудольфа (чья кошачья пластика, по мнению Макмиллана, делали его идеальным Меркуцио), а «мальчишку-кокни» Кристофера Гейбла.
