16 мая Рудольфа и Марго пригласили на передачу «Шоу Эда Салливана». Их появление вызвало такой фурор, что по требованию зрителей их пригласили на передачу еще раз, через неделю. Не случайно балет в Соединенных Штатах и во всем мире начал развиваться именно в то время; ажиотаж, вызванный их экстраординарной славой, превращал элитарный вид искусства в массовое развлечение. Многочисленные вызовы Фонтейн и Нуреева на бис – «им приходилось повторять чуть ли не весь балет, который они исполняли», – стали настоящим ритуалом для поклонников. Гораздо более демонстративные, чем английские зрители, американцы вопили от восторга и разрывали программки на тонкие полоски, посыпая ими сцену, словно серпантином. Эмоциональное воздействие было всепоглощающим; одна жительница Нью-Йорка по имени Мэрилин Лавинь, чья жизнь буквально переменилась после того, как она увидела выступление Рудольфа на гастролях, уверяла, что на его выступлениях погружалась в «состояние блаженства». Слова Лавинь о том, что она утратила все самосознание и слилась в коллективное бессознательное – «объединилась на духовном уровне, понимая невыразимое – как правда, как быть частью правды» перекликаются со словами Ницше о музыке Вагнера («Каждый человек не только объединился, воссоздался и слился с другим, – писал Ницше, – но совершенно сплавился»). Однако для большинства поклонников требовалось нечто более приземленное. В середине 1960-х гг. появились многочисленные «группи», фанаты, которые за год до Нуреева тысячами стекались в аэропорт имени Кеннеди, когда покорять Штаты прилетели «Битлз». Лето 1965 г. принадлежало «Роллинг стоунз», которым понадобилась полицейская охрана, чтобы сбежать от нескольких сотен вопящих девиц, окруживших театр. Тем временем и администрации Метрополитен-оперы пришлось вызвать конную полицию, чтобы Рудольфа не разорвали в клочья, – само по себе феномен, так как прежде никогда еще зрители, пришедшие на балет, не демонстрировали такую массовую истерию, которую обычно связывают с рок-звездами. Биограф «Роллинг стоунз» Филип Норман, должно быть, имел в виду Рудольфа, когда сравнивал Мика Джаггера с «балетным танцовщиком, обладавшим двойственной и противоречивой сексуальностью: лебединая шея и густо накрашенные развратные глаза, похожие на огромные выпученные глаза чучела рыбы». Во многом они были зеркальным отражением друг друга. Сесил Битон называл Джаггера «архангелом и сатиром… сексапильным и в то же время совершенно асексуальным». И Виолетт Верди, почти дословно повторяя его, называла Рудольфа «абсолютно непристойным и абсолютно священным… Он породил совершенно иной тип секса». Эротическая двусмысленность, исходившая от обеих звезд, была настолько мощно и волнующе физической, что оказывала влияние даже на самых стойких традиционалистов. Как выразился Дэвид Дэниел, «в шестидесятые с Рудольфом готовы были спать даже самые консервативные мальчики, которые ни до, ни после того не смотрели на парней».
Предчувствуя «британское Возрождение», владелица «Артура», первой супермодной нью-йоркской дискотеки, приурочила ее открытие 5 мая к приезду в город труппы «Королевский балет» и открытию первого парикмахерского салона Видала Сассуна на Мэдисон-авеню, источника шика 1960-х. Сибил Бертон создавала «Артур» по образцу лондонского клуба Ad Lib, чья громкая музыка и атмосфера вседозволенности сделала его любимым местом отдыха «Битлз» и других эффектных молодых бунтарей. В толпе, пришедшей на открытие, с друзьями Сибил по кино, театру и балету смешались «спонсоры знаменитостей и самые шикарные девушки». «Такие люди, как Стив Сондхайм и Ленни Бернстайн, вложили по тысяче долларов каждый, а кто-то пригласил всех моделей из агентства. Тайгер Морс явилась в платье с подсветкой. В тот вечер едва можно было узнать «серую валлийскую мышку», как выразилась Шелли Уинтерс, у которой Элизабет Тейлор недавно увела мужа. Платиновая блондинка, необычайно элегантная в розовом шелковом платье и страусовых перьях, она танцевала с Рудольфом, наслаждаясь вспышками камер. Рудольф, в твидовой спортивной куртке, был «прямым, как кочерга». Позже им завладела одна из моделей, «бойкая девица» по имени Сьюзен. «Он вообще не умеет танцевать, я хочу его научить», – нежно говорила она. Ведущая колонки сплетен New York Journal American Дороти Килгаллен наблюдала, как парочка извивается на фоне синих и красных вспышек стробоскопа, а затем, словно вуайеристка, последовала за ними в темный угол у телефонов, «где они могли без помех обниматься и целоваться, пусть даже там и не было настоящего уединения»[88].
