Примерно через неделю, на посеребренной «Фабрике» Энди Уорхола на Восточной Сорок седьмой улице, Рудольф танцевал, сжимая в объятиях Дэвида Уитни, друга архитектора Филипа Джонсона, «молодого парня, который работал в Галерее Кастелли». Все собрались на вечеринку «Пятьдесят первых красавцев», но, так как в число гостей входили Теннесси Уильямс, Аллен Гинзберг и Уильям Берроуз, судя по всему, Уорхол, как всегда, предпочел видеть у себя не просто красавцев, а еще и тех, кто что-то собой представляли. Это была вечеринка, «когда звезды выходили, а суперзвезды входили», по словам Герарда Маланги, поэта, кинематографиста и «правой руки» Уорхола. Маланга, которого «группи» «Фабрики» Мэри Воронов вспоминала неизменно «одетым в черную кожу, с камерой в одной руке и хлыстом в другой». Маланга имел в виду людей вроде себя, пионеров художественного авангарда, «для которых жизнь была сценой 24 часа в сутки». Конечно, все так и было; больше людей смотрели на суперзвезду андеграунда Эди Седжвик, которая «выглядела красавицей и много смеялась с барабанщиком «Роллинг стоунз» Брайаном Джонсом», чем на Джуди Гарленд, чьего театрального появления из грузового лифта «Фабрики» на плечах пяти молодых людей, похоже, не заметил никто, кроме самого Уорхола. Он смотрел, как ее, слишком пьяную, чтобы идти без посторонней помощи, снова подхватили ее кавалеры, которые отнесли ее на диван, с которого она вдруг вскочила и закричала: «Руди!» «Она, спотыкаясь, зашагала вперед, протягивая руки к Нурееву, который закричал в ответ: «Джуди!» – и шагнул к ней. Так они и шли: шажок – Руди! – Джуди! – пока она не бросилась ему на шею».
Когда через двадцать лет его спрашивали о мании поклонников и «сумасшедшем доме» знаменитостей 1965 г., Рудольф сказал, что помнит только картины. «Не было возможности насладиться всем. Так трудно было садиться в машину и уезжать».
Только одно знаменитое лицо произвело на него впечатление – встреча продолжалась не больше нескольких мгновений и произошла у двери гримерки перед его нью-йоркским дебютом в «Жизели». «Какая-то странная дама прошла мимо моей двери, глядя на меня в упор. На ней был бархатный берет». Дама с овальным лицом, грустными глазами и гладкими волосами, которые в русском стиле кольцами спадали ей на уши, казалась ему странно знакомой. Потом он вспомнил. Мариэтта Франгопуло хранила на столе фото в рамке Ольги Спесивцевой, единственной танцовщицы Мариинского театра, о которой Баланчин отзывался с благоговением.
Ее сверхъестественная легкость и измученная душа сделали ее, возможно, величайшей исполнительницей роли Жизели. На протяжении двадцати двух лет Спесивцева находилась в американской психиатрической клинике, и лишь недавно ее спас оттуда ее друг, танцовщик Антон Долин, который перевел ее в дом отдыха в штате Нью-Йорк. Именно Долин привел за кулисы ту, кого он назвал «Спящей балериной», чтобы познакомить ее с Марго. Хотя Спесивцева сильно состарилась, а волосы цвета воронова крыла совсем поседели, она по-прежнему держалась и вела себя как гранд-дама. Несколько секунд они с Рудольфом смотрели друг на друга, ничего не говоря. «А потом она ушла».
Рудольф ужасно скучал по России. Он повел Дэвида Ричардсона, молодого танцовщика «Нью-Йорк Сити балета», который ему нравился, на вечеринку в «Эль Марокко», устроенную Жаном и Мэгги Луис, где было тесно от голливудских звезд. Вдруг он выбежал на улицу. Ричардсон побежал за ним, и они вместе прошли кварталов двадцать, а Рудольф предавался воспоминаниям. «Он говорил и говорил о своей родине; о своей матери. Я удивился – я понятия не имел, что в нем столько нежности и грусти. Я пробовал его расспрашивать, но, кажется, выставил себя полным дураком. «Ты ребенок, – сказал он. – Ты не русский и никак не сможешь понять».
