Они все вместе были в Париже в июне 1967 г., на спектакле Ролана Пети «Собор Парижской Богоматери», костюмы для которого создал Сен-Лоран. Балет особенно интересовал Рудольфа, так как главную роль в нем исполняла Клер Мотт, одна из первых его друзей на Западе. В то время она вышла замуж за Марио Буа, высокого, симпатичного директора музыкального издательства[100]. После спектакля, вместе с супругами Гетти, они все поехали ужинать в ресторан, который Буа называет «chic avant d’être à la mode»[101]. Талита в тот вечер выглядела особенно потрясающе, одетая в пышный плащ и такую же шляпку, которую Рудольф позже снял и властно нахлобучил себе на голову. «Хочешь? Дарю», – сказала она, смеясь. Компания вышла из ресторана лишь в пять утра, и, хотя все были в изрядном подпитии, Клер и Марио повезли Рудольфа в своей побитой колымаге в отель «Ритц». Вандомская площадь была пустынна, и Рудольф, по-прежнему в шляпке Талиты и немного растрепанный, вышел из машины и начал танцевать – подпрыгивал, кружился, пародировал кого-то, в том числе себя самого. В одной пародии он издевался над собственной влюбленностью в замужнюю Талиту: олицетворение трагикомического Петрушки, который состязается с соперником за внимание балерины.
Хотя Рудольф, несомненно, подпал под обаяние Талиты, при своей врожденной любви к экзотике Рудольф, возможно, был очарован той сибаритской средой, какую супруги Гетти создали в «Пале Да Захир» («Дворце удовольствия»). В парке, освещенном камфарными факелами на фоне Атласских гор, танцующие мальчишки разносили подносы с мятным чаем и свечами; гости либо ужинали на улице, на старинных коврах, среди роз, увитых мятой, или в залах с высокими потолками, где в каминах на обоих сторонах пылали оливковые бревна. Может быть, он инстинктивно чувствовал опасность и потому держался на расстоянии? Поскольку в 1967 г. галлюциногены были на пике моды, «Да Захир» стал меккой для «роскошных хиппи», которых Сесил Битон назвал «аптекарями» – Мик Джаггер и Марианна Фейтфулл, Крисси Гиббс, Роберт Фрейзер, Брайан Джонс и Анита Палленберг. На вечеринке по случаю кануна Нового, 1968 г. в дыму кифа, который выдыхали из кальянов, видели лежащих навзничь Пола Маккартни и Джона Леннона. «Они не могли встать с пола, не то что говорить». Следуя примеру «отважной» Талиты, Пол Гетти-младший начал экспериментировать со все более тяжелыми наркотиками, и они вместе отправились в «хипповый вояж» по странам Востока. Хотя Рудольф уверял, что по-прежнему влюблен в нее, он отказывался обсуждать пристрастие Талиты к героину: «Он предпочитал не обращать внимания на плохое в тех, кто ему нравился».
И все же, испытывая растущее отвращение к любым наркотикам, он инстинктивно отдалился от нее и, в отличие от восприимчивого Сен-Лорана, который «регулярно совершал трипы», ему удалось противостоять песне сирены – Талиты[102].
В то время гораздо больше соблазна для него представляли недавно открывшиеся возможности роскошной жизни. В 1967 г., когда он только надеялся найти постоянное место пребывания, его пригласили пожить в «двух красивейших домах в Англии», городской и загородной резиденциях князя и княгини Радзивилл. Подобно своей старшей сестре, Джекки Кеннеди, Ли Радзивилл принадлежала к числу самых страстных поклонниц Рудольфа. Обе сестры унаследовали фамильную экстравагантность Бувье и потрясающую уверенность в себе – то, что Трумэн Капоте называл чувством права на роскошь. Их решительная, амбициозная мать воспитала дочерей в убеждении, что богатство и положение в обществе ценятся гораздо выше любви. Второго мужа Ли Жанет Бувье сочла европейской разновидностью ее отца. Старше жены на девятнадцать лет, Станислас, или Стас, Радзивилл, польский аристократ, обладал неотразимым в глазах Ли старосветским обаянием. Создав компанию с известным лондонским магнатом в сфере недвижимости, Радзивилл нажил достаточно денег, чтобы позволить жене нанять огромный штат прислуги, хорошо одеваться и ни в чем не нуждаться. Он любил баловать ее и опекал, как жену-девочку, «как Нору в «Кукольном доме», – говорит ее подруга, актриса Лесли Карон. – У меня возникало чувство, что ей хотелось расправить крылья и стать независимой».
С ранней юности, бежав от напряженных отношений дома, Ли увлеклась миром иллюзии и тайны: «Музыка, живопись, та атмосфера, к какой меня больше всего влечет – это всегда XIX век. Он был диким, романтичным, парящим, неуправляемым – ревели океаны, скакали лошади. Он нисколько не похож на холодный и красивый XVIII век. Я люблю драматических композиторов, Дебюсси, Скрябина, Малера, Равеля и таких художников, как Давид и Делакруа. Они обладали такой мощью, жизненной силой, такой теплотой». Поэтому вполне естественно, что ее влекло и к Рудольфу. В начале марта 1966 г. она позвонила Джоан Тринг и сказала: ей известно, что скоро его день рождения. Она спрашивала, можно ли устроить прием в его честь. «После этого, – говорит Джоан, – она уже не отпускала его».
