Особую значимость приобрел его «Памятник мертвому мальчику» 1965 г., обряд подростковой инициации, навеянный голландским поэтом Хансом Лодейзеном, молодым гомосексуалом, чье романтическое самолюбование и современный взгляд на жизнь сильно повлияли на самого ван Данцига. Лодейзен умер в двадцать шесть лет от лейкемии, и ранняя смерть поэта, а также самоубийство друга ван Данцига, блестящего молодого художника, «смешались в его голове», когда он услышал электронную музыку Яна Бурмана, что и привело к созданию балета. Центральная роль была создана Туром ван Схайком, спутником жизни ван Данцига с 1956 г., танцовщиком и художником, который создал много других произведений для театра. Мягкий, с добрым лицом, ван Схайк добавил образу юноши истинную тонкость и чувственность. Он называет героя «человеком, который не умеет справляться с собственной жизнью… Он не знает себя; не знает своих сексуальных предпочтений».
Услышав об успешном возрождении труппы «Харкнесс балет» в Нью-Йорке – «У меня идеальная система информации, шпионы повсюду», – в июле 1968 г. Рудольф связался с ван Данцигом, когда «Королевский балет» приехал на гастроли в Амстердам. «Вы поставили балет, о котором я слышал много хорошего. Интересно, сумею ли я его исполнить», – заметил Рудольф, когда они встретились в его гримерке после дневного спектакля. В октябре у него образовалось небольшое «окно»; он поинтересовался, много ли нужно времени, чтобы выучить хореографию. «Две недели, самое большее три», – ответил ван Данциг, вызвав у звезды презрительную усмешку. «Два-три дня – вот все, что я могу вам дать… Ничего больше». Считая, что из замысла ничего не выйдет, хореограф удивился, когда через несколько дней Рудольф позвонил ему и предложил встретиться в Милане для дальнейших переговоров. После этого события развивались очень быстро. Рудольф приехал в Амстердам в конце мая – сразу после нью-йоркских гастролей «Королевского балета». «Голландский Руди» встретил его в аэропорту и отвез в отель. Когда он предложил начать репетиции на следующий день, Рудольф недоверчиво воскликнул: «О чем ты? Никаких завтра, сегодня, сейчас!»
Однако в студии он, казалось, забыл о времени. Больше не торопя хореографа, Рудольф начал примерять разные балетные туфли, рассматривать полотенца и свитера, повязал повязку на голову, высморкался (в полотенце отеля) и, наконец, подошел к станку. На глазах у ван Данцига он начал медленно разогреваться, то и дело останавливаясь, чтобы переобуться или надеть еще одно трико. Руди впервые видел танцовщика за работой, поэтому скучно ему не было, и все же полная некоммуникабельность Рудольфа заставила его чувствовать себя «неподвижной и загипнотизированной жертвой, которую медленно, но верно потрошат». Наконец примерно через час изрядно вспотевший Рудольф объявил, что он готов, и попросил поставить музыку. «Шум, – только и заметил он, услышав запись странного завывания электронного ветра Бурмана. – Шум. Интересно!» Когда ван Данциг попросил его постараться разметить время, ответом стал полный непонимания потрясенный взгляд. Прокрастинация и бесцеремонность оказались только ширмой. Позже Рудольф признался, как был потрясен, впервые услышав партитуру. «Я подумал: «Это не музыка, здесь не за что ухватиться», но мало-помалу… понимаешь сильную внутреннюю структуру, в ней был даже ритм и много ориентиров». Руди ван Данциг тоже пришел в ужас: «Все казалось настолько нелепым, я понятия не имел, как он поступит с моими необычными элементами». Он начал показ и услышал, как дрожит его голос, когда он объяснял, чего хочет. Но новые элементы давались Рудольфу с большим трудом; он менял позы с таким напряжением, что Руди казалось, будто «после каждой он ставит идет восклицательный знак».
– Все нормально?
– Что прикажешь ответить – «Нет»?
– Музыка сложная, и тебе еще надо привыкнуть к моим элементам…
– Хорошо так хорошо, нехорошо так нехорошо, пожалуйста.
Рудольф повторил отрывок, и на сей раз ван Данцигу показалось, будто танцовщик нарочно пародирует его: они двигались с большим трудом. Рудольф тяжело вздыхал и морщился, исполняя непривычные элементы, которые вряд ли могли так уж утомить его. Когда кто-то вошел и позвал Руди к телефону, он бросился вниз, в свой кабинет, испытывая облегчение, что сбежал из удушливой атмосферы в студии. Когда он вернулся, Рудольф повторял хореографию, но немедленно остановился, когда понял, что на него смотрят. Однако короткий перерыв ослабил напряжение, и к концу репетиции оба смеялись.
– А что вечером?
– Разве ты не хочешь отдохнуть?
