Ранее Рудольф старался понравиться другим танцовщикам: он сидел сбоку, строил рожи, рисовался «в стиле комедии дель арте», когда возникали разногласия между ним и Руди. Однако теперь он велел остальным, кроме Тура, покинуть студию. Тур подсел к Руди, и они вместе стали смотреть, как Рудольф демонстрирует, чему он научился за два с половиной дня, – оба поразились тому, что ему удалось столько впитать за такой короткий срок. Чувствуя себя увереннее, Рудольф заметно расслабился и даже дошел до того, что попросил Тура о помощи. «Давай пройдем все с начала», – сказал он. Тур старался как мог, но понял, что некоторые элементы Рудольф охватить не в состоянии. «Не из-за техники, а из-за того, что он не был современным танцовщиком». К концу четвертого дня, хотя ему удалось освоить элементы, Рудольф понял, что его интерпретация нуждается в доработке. Руди с трудом удалось уговорить его на дополнительные репетиции. «Он был создан для того, чтобы находиться на сцене. Репетиции для него были тяжким бременем. Напрасной тратой времени». В свой следующий приезд в Амстердам Рудольф удивил Руди и Тура, спросив, можно ли ему поселиться у них. Они жили в узком маленьком домике постройки XVII в., бывшей бакалейной лавке, в Йордаане, старом квартале ремесленников. Теперь бывшее помещение лавки служило студией для Тура. Наверху крутой винтовой лестницы находилась приставная лестница, которая вела в мансарду, где они спали, а рядом имелась крошечная гостевая комната, куда поселили Рудольфа. В своем длинном кожаном пальто, высоких сапогах, меховой шапке и ярком платке, «похожий на капитана сказочного галеона», он сразу как будто заполнил собой все пространство. Но, хотя сразу по прибытии он высокомерно объявил, что пьет только «Столичную» водку (из-за чего Руди пришлось долго колесить по округе на велосипеде в поисках бутылки), Рудольф оказался «поразительно кротким» гостем. Поднявшись наверх на первое утро после того, как он приготовил завтрак, Тур увидел, что гость застилает постель, и, смеясь, показал, что их постель еще в полном беспорядке: «Рудольф не понял, что я хочу сказать: он может не беспокоиться. «Да, да, знаю, – сказал он. – Я и ее застелю».
В студии все было по-другому. С Рудольфом по-прежнему работалось нелегко; он часто опаздывал в класс. На третий день он пришел раньше времени, потому что Руди перевел стрелки на будильнике вперед на три четверти часа. Поняв, что его обманули, Рудольф пришел в ярость. «Ты подвел мой будильник!» – воскликнул он. Потом он с мрачным видом приступил к экзерсису у станка: проверял свои пор-де-бра, медленно выгибал спину. «Зрелище было эффектным; все взгляды были прикованы к нему». Когда начался класс, он двигался в собственном темпе, работая мучительно медленно и не обращая внимания ни на кого вокруг. Для Рудольфа важно было не только не забывать о своих русских корнях, но и продемонстрировать другим танцорам, что в этой манере – в ритуале классического класса – ему нет равных. Наконец он почувствовал, что всецело овладел аудиторией, хотя, как только началась репетиция, кое-кто, в том числе и Руди, был поражен тем, «каким он может быть неуклюжим, каким неизобретательным». Судя по фильму, снятому в то время, Рудольф очень хочет произвести эффект – «создать настроение отчаянной тоски». Выражение его лица совершенно не соответствовало тонким нюансам исполнения классических ролей. Когда они только начали сотрудничать, Рудольф попросил Руди: «Ты главный, выжми из меня все и говори, где я ошибаюсь». Но когда Руди пытался заставить его подавить рисовку, понять, что его «воинственный, чувственный и экстровертный» юноша – прямая противоположность тому нерешительному антигерою, которого он задумал, Рудольф сразу становился «резким, кислым и горьким». В то время как ему очень хотелось сделать то, что от него требовалось, он не мог себя заставить отказаться от собственной концепции себя, и на дебютном спектакле 25 декабря 1968 г. настоял на том, чтобы в той же программе исполнить па-де-де из «Щелкунчика». «Этого от меня ждет публика», – оправдывался он.
