За два года Рудольф и Роберт встречались несколько раз. Иногда Рудольф специально летел через Сан-Франциско, чтобы повидаться с ним. «Он прилетал, я встречал его в аэропорту и вез домой, чтобы мы могли провести ночь вместе». Роберт, который с улыбкой называет себя «одним из величайших гомосексуальных жеребцов страны» и подробно объясняет, почему он присвоил себе такое звание, оказался тем еще спутником. Успехи в области «скульптурной» архитектуры и дизайна интерьеров необычайно повышали его самооценку: «Рудольф не мог пользоваться мной, потому что я ощущал себя не менее значимым, чем он. Ему не приходилось за меня платить; а если я был с ним и он плохо себя вел, я мог гордо уйти – он это и презирал, и любил. Если он злился, я не обращал на него внимания и уезжал, бросая его на улице. Мы не виделись пару дней, а потом он вдруг объявлялся, и все начиналось сначала. По-моему, он радовался, что нашел сексуальный контакт с приличным человеком. Когда мы ходили послушать Мариэтту Три или кого-нибудь в этом роде, он знал, что я умею разговаривать с людьми, потому что я не какой-нибудь мальчишка, которого он подбирал на улице и вскоре выбрасывал».
Помимо того что Роберт непринужденно чувствовал себя в великосветских гостиных, он также оказывался незаменимым входным билетом в то, что он называет «темной стороной жизни». После репортажа в журнале «Лайф» за 1964 г. о расцвете андеграунда в Сан-Франциско город стал меккой для гомосексуалов со всех концов Соединенных Штатов. Такие бары и кофейни, как «Охотники за головами», «Последний приют» и «Рандеву», пользовались такой же известностью, как городские бани, – уже не старые турецкие заведения, которые обслуживали «голубых со всей страны», а современные, процветающие учреждения, принадлежащие геям. Поощряя Рудольфа бродить там независимо, Роберт понял, что для него был необходим анонимный секс в тускло освещенных кабинках, где воняло потом и мочой, – «пустой миг безответственности и бегства от всяческого давления». Он никогда не порицал распутство Рудольфа – «потому что и сам был таким же», – хотя он признает, что какое-то время был очарован им и с радостью потакал Рудольфу, например, массировал ему стопы по ночам – «его большие пальцы с «шишками». Тем не менее, по словам Роберта, он прекрасно понимал, что их отношения не могут быть долгими: «Он всегда сегодня здесь, завтра там. И хотя меня подмывало поехать с ним, – а он вроде как дал понять, что я могу поехать с ним, – это означало бы, что мне придется ему помогать: подходить к телефону, носить вещи, следить, чтобы позаботились о других… Я такого уже попробовал и подумал: нет, для такого я не гожусь».
Из-за отсутствия постоянного, на все согласного «любовника-бродяги» Рудольф искал себе кого-то нового в каждом «порту приписки»: «Есть ли кто-нибудь интересный в Атланте?» – спрашивал Рудольф у Моники. «Я выясню у Хирама», – отвечала она. Сын судьи Верховного суда, Расти Андеркоффер тогда был завсегдатаем Пьемонт-парка в Атланте, где встречались геи, а его «соучастником» был некий Эд Барнум, удачливый застройщик, который уверял, будто потерял руку на Корейской войне, но на самом деле родился с инвалидностью. Хирам помнил, что весной прошлого года, когда Эд навестил его в Нью-Йорке, он привез с собой друга из Атланты, 21-летнего студента. «Как они выглядят?» – поинтересовалась Моника. «Один симпатичный, второй не очень».
Уоллес Поттс был на самом деле настоящим красавцем. Не женоподобным, как Хирам, а мужественно красивым, мускулистым, с длинными блестящими волосами и чарующим южным выговором. Только что окончивший физический факультет Технического университета Джорджии, он гораздо больше интересовался театром и кино, чем тем, что он изучал в колледже; больше интересовался тем, что происходило в нью-йоркской Ист-Виллидж, и движением хиппи на Западе, чем делами студенческого братства. «Постепенно, открывая для себя движение хиппи, я открывал и много нового в себе самом. Так, в числе прочего я понял, что я гей или наполовину гей, как говаривал один мой друг. Потому что у меня были отношения и с девушками».
Перейдя от «наркотического периода» к этапу физического здоровья, Уоллес как-то вечером возвращался из тренажерного зала. У закусочной на Персиковой улице к нему подъехал Эд Барнум в своем «линкольне» с откидным верхом и предложил ему прокатиться. Не зная, что «Сансет-бульвар Атланты» считался главным местом съема геев, Уоллес тем не менее признает, что к тому времени он уже разбирался, что к чему. Их встреча переросла в роман, и вскоре они уже поселились вместе (хотя, когда Эд стал слишком назойливым, Уоллес переехал в одну из его квартир). «Я никогда не был влюблен в Эда, но он меня чем-то притягивал. Меня влекло ко всем, кто был способен на подлинную страсть».
