Петр Иванович поудобнее устроился на кожаном диване, расстегнул китель.
— Ты знаешь, — начал он свой рассказ, — что при укрупнении совнархозов мой совнархоз влился в соседний. Обком собирался вернуть меня на партработу, но в Москве решили иначе: мобилизовали в органы безопасности. Подучили, конечно, разным чекистским премудростям…
— Горного инженера? Зачем там горные инженеры? — усомнился Северцев.
— У нас люди разных специальностей. Чтобы не допускать ошибок, нужны знания.
Северцеву хотелось узнать, по душе ли Петру Ивановичу новая работа, освоился ли он с ее спецификой, зачем приехал в Зареченск… Но он ни о чем не спросил, посчитав эти обычные для друзей вопросы теперь по отношению к Петру Ивановичу бестактными. Яблоков оценил деликатность собеседника и, отвечая на незаданные вопросы, сказал:
— Приехал познакомиться с вашей областью. Уже побывал на Кварцевом. Советую: проверь сохранность данных о золотодобыче по совнархозу и прими нужные меры. Ну, а что касается моей работы вообще, то она у меня сложная, но очень важная, дружище… Как сын-то, жена?
— Сын окончил Горный, пошел в науку, бывшая жена учительствует, — нехотя ответил Северцев.
Яблоков все-таки решился еще спросить:
— А Малинина? Где она, горемыка?
Северцев не успел ответить, его выручил вернувшийся, заметно возбужденный Шахов.
— Москва торопит с отъездом. Просят назвать преемника. — Шахов замолчал и выжидающе посмотрел на Северцева.
Яблоков подмигнул Михаилу Васильевичу, спросил:
— Догадываешься?
— О чем мне следует догадываться? — насторожился тот.
— Давай начистоту: рекомендую тебя на должность председателя совнархоза. Обком партии, думаю, поддержит мою рекомендацию. Что скажешь ты? — в упор глядя на Северцева, спросил Шахов.
Михаил Васильевич невольно улыбнулся, вспомнив разговор с Кусковым. И, недолго помедлив, ответил:
— В подобных случаях принято говорить: «Спасибо за доверие!» Но дело в том, что такого доверия я не заслужил.
— У нас другое мнение, — возразил Николай Федорович. И глухо добавил: — Ты помнишь, Михаил Васильевич, наш разговор в Москве, перед переездом сюда? Я пригласил тебя к себе на смену, учил, чему мог.
— Все помню и могу сказать вам за все только спасибо! Но будем откровенны: все мы, сторонники перестройки, тогда представляли ее совсем по-иному… А что получилось? Совнархоз, не родившись, помер…
— Ну, это уж ты слишком! — прервал Яблоков. — Совнархозы сыграли и положительную роль!
— Он что-то особенно стал брюзжать после этой поездки, — заметил Шахов.
— Возвратившись из командировки, я решил просить у вас, Николай Федорович, отставки, — объявил Северцев, — и направления опять на какой-нибудь рудник. Там хоть и трудно, но видишь плоды своего труда… Степанов-то какое кадило раздул! Аж завидки берут… А какие здесь «плоды»? Растущая изо дня в день переписка, тысячи ненужных бумаг, посылаемых наверх и вниз по пустяковым вопросам, которые не могут, однако, решать ни предприятия, ни совнархозы?.. Нет уж, увольте!..
— Толкует о руднике, как старик о богадельне, — засмеялся Яблоков и покачал головой.
— Ты считаешь, что работники аппарата… — начал было Шахов, но Северцев взмолился:
— Не надо, не надо, Николай Федорович, агитации и пропаганды… Я ничего не считаю. Но согласия на пост председателя не даю. Прошу освободить меня от должности заместителя и использовать на производстве. Где угодно, по вашему усмотрению. Это мое последнее слово. На костер пойду, гореть буду, но от своего убеждения не откажусь, — смягчил он свой отказ шуткой.
Помолчали. Шахов с некоторой обидой заключил:
— На правах совнархозовского инквизитора предлагаю новоявленному Джордано Бруно поразмыслить над сказанным! Мы еще вернемся к этому разговору.
— Нет, Николай Федорович, прошу вас; очень прошу вас считать наш разговор на эту тему законченным!..
На том и распрощались.
Трое мужчин вышли из облицованного гранитом здания и остановились на тротуаре под раскидистой липой.
— Вам куда, месье Бастид? — нагнув лысую голову, спросил Птицын, с большим усилием застегивая пуговицу на плаще «болонья», который спеленал его ожиревшие телеса.
— Я живу в отеле «Метрополь», — по-русски ответил месье Бастид.
Французу на вид было около сорока. Среднего роста, полный, как Птицын, с очень белым лицом, живыми, умными глазами, тонкими чернявыми усиками, он производил приятное впечатление.
— Мы вас проводим, если разрешите… — сказал третий собеседник. — Между прочим, должен вам сделать запоздалый комплимент: вы хорошо говорите по-русски, во всяком случае, лучше, чем я по-французски: забывается без практики.
Высокий, немного сутуловатый, профессор академического института Проворнов старался держаться прямо, откинув назад голову с крашенными хной волосами. Любезно улыбался желтым с синими прожилками лицом.
Они пошли по улице Горького к Центральному телеграфу.
— Как вам нравится летняя Москва? — спросил гостя Проворнов.
— Я очень люблю Москву, а еще больше — Ленинград. Я бывал туристом в России раньше, студентом Сорбонны, — ответил Бастид.
