Степанов аккуратно сложил странички письма.
— Узнаю Екатерину Васильевну.
— Вот жду, теперь скоро вернется, — рассеянно ответил Рудаков и улыбнулся.
Накрыв на стол, он подошел к комнате сына, постучал, позвал ужинать. Но Валентин уже спал или притворился спящим.
— Вот так и живем, — опускаясь на стул, сказал Сергей Иванович и разлил по рюмкам вино.
— Не объезженный еще, обкатается… Ну, со свиданьицем, старина!
Чокнулись, выпили. Степанов задумался, и ему стало немного жалко этого доброго человека с не совсем уж доброй судьбой.
Георгиев прилетел в Париж хмурым утром, и огромное бетонное поле аэродрома Ле Бурже, залитое дождем, показалось ему стеклянным. С какой-то внезапно возникшей нежностью окинул он взглядом полупустой салон Ту-104, последнюю пядь родной «земли», и спустился по трапу.
Он был высок, строен, на вид можно было дать лет пятьдесят. Коротко остриженные черные волосы аккуратно зачесаны назад, лоб с залысинами, лицо продолговатое, нос длинный, с горбинкой, глаза большие, слегка выпуклые, серые.
— Вы Василий Павлович Георгиев? Из консульского отдела МИДа? — остановил его у стеклянной двери измокшего аэровокзала низкорослый, с окладистой седой бородой человек, державший раскрытый черный зонт.
— Да. А вы кто, простите?
— Разрешите представиться: Воронов Сергей Владимирович, переводчик из консульства, — крепко пожимая руку Георгиева, ответил незнакомец.
— Спасибо, что встретили, — улыбнулся Георгиев, проходя в маленький зал ожидания.
У контрольного выхода полицейский чиновник внимательно перелистал его паспорт, долго смотрел на въездную визу французского посольства в Москве и наконец, поставив свой штамп, вернул документ.
Георгиев и Воронов прошли ярко освещенный вал, где гость взял с конвейера чемодан, и очутились на улице. Здесь среди сотни разноцветных машин Воронов отыскал голубую «Волгу» и сел за руль. Георгиев занял место рядом. Дождь усиливался, вода заливала стекла машины.
— Не бывал я до сих пор в Париже, а приехал — ни черта не видно! — посетовал Георгиев.
— Не огорчайтесь, еще успеете устать от Парижа! — утешил Воронов, ловко выруливая из автомобильного потока в маленькую пустую улочку. — Я вас отвезу сейчас в отель «Модерн», что у знаменитых Больших бульваров, о которых французы говорят: «Когда богам становится скучно на небе, они открывают окошечко и смотрят на парижские бульвары»… Приведете себя в порядок, а через два часа я буду у вас.
В вестибюле отеля было шумно. Большая группа туристов — судя по говору, американских — оформляла номера, туристы толкались у меняльной кассы, внимательно пересчитывая бумажки, мелочь, спешили к киоску с сувенирами, громко смеялись над брелком для автомобильного ключа в виде ночной посудины… Все курили, окурки бросали прямо на пол. Не стесняясь выражали свое удивление библейской бородой Воронова…
— Янки держатся как у себя дома, — сказал Воронов, вручая Георгиеву тяжелый бронзовый ключ.
Номер оказался небольшим, но уютным. Был обставлен старинной, в позолоте, мебелью. За окном блестели мокрые черепичные крыши с оконцами мансард и чердаков.
Убрать номер еще не успели, в нем все оставалось так, как было при уехавшем постояльце. Пришедший администратор извинился:
— Как на грех, болеют горничные! Но через несколько минут номер будет убран.
Георгиев оглядел комнату и подумал: человек, проведя в комнате хотя бы день, оставляет в нем частицу своего характера.
Усевшись в кресло, он попытался представить себе образ своего предшественника. Он живет, наверное, в Лондоне — на столе лежала оборванная книжечка с одним оставшимся билетом Лондонского метро. Под столом, на ковре, валялось недописанное письмо. Его писали по-английски:
«Дорогая Жозефина! Дела с покупкой товаров заканчиваются успешно. Думаю на этой неделе заработать тебе виллу. Здесь во время летних отпусков ужасная скука, хочется скорее домой. Купил тебе в Лувре славный парижский подарок, но не скажу, какой, — попробуй догадайся! Писать кончаю, пришел старина Мишель Кроше, ты его должна помнить. Извини, но бизнес прежде всего…»
