Рудаков со Степановым обошли вокруг площади и направились к новому, из стекла и алюминия, двухэтажному зданию, на котором горела неоновая вывеска: кафе «Самородок».
— К сожалению, у нас еще немало людей, которые преуспевают только на почве бюрократизма. Кстати, ты замечал, что он состоит в интимном родстве с невежеством?.. Трудно себе представить маститого ученого в роли бюрократа, правда, Виталий Петрович? Эрудированный человек не боится чего-то не знать. А сегодняшний бюрократ больше всего боится уронить свой престиж и обнаружить невежество… поэтому на всякий случай знает все. Особенно охотно участвует он в любых реорганизациях… Зайдем, посмотришь новое кафе, только на днях открыли, — предложил Рудаков.
— Зайдем.
Степанов с интересом рассматривал на стенах просторного вестибюля мозаичные панно с сюжетами из приискательской жизни. На одном — здоровенный бородатый бродяга, стоя по колено в желтой жиже, держал в высоко поднятой руке огромный золотой самородок.
— Все еще о фарте мечтаем, — усмехнулся Рудаков, поднимаясь по широкой лестнице в зал, уставленный рядами красиво убранных столиков.
Выбрали столик, сели. На все заказы — боржома, виноградного сока, кофе — молодая официантка лаконично отвечала «нет».
— Что же есть? — поинтересовался Рудаков.
— Коньяк, — ответила девушка.
Рудаков вызвал директора. Толстяк извинился и сообщил, что уже послал в гастроном за боржомом. И тут же, защищаясь от рудаковского попрека, принялся с горячностью доказывать, что выполнять план товарооборота он не сможет чаем ценой в три копейки стакан. Вот коньяк — другое дело.
Рудаков повел беседы с другими работниками кафе, а Степанов в это время прохаживался по залу, все любуясь красочными панно, пытавшимися передать романтику геологической разведки.
Когда выбрались на улицу, Сергей Иванович стал рассказывать о новостройках города, показывал, где будут стоять новые здания — строительного института, городской филармонии, кондитерской фабрики, где будет разбит новый сквер, где выроют пруд…
— Как я тебя помню, ты все такой же — всему миру печальник, — проговорил Виталий Петрович.
— Должность у меня такая, как бы тебе сказать… сердечная, — нашел слово Рудаков и молодо рассмеялся. А потом насупился. — Откровенно скажу — тяжело мне достается, нет еще контакта с некоторыми членами бюро горкома. Они меня не всегда понимают, а я их подчас понять не могу. Что-то вроде разговора между глухими получается. Наверное, сказывается инерция прошлого…
Долго шли молча. Сергей Иванович что-то насвистывал и, казалось, забыл о своем спутнике. На улице было пустынно, редкие машины шуршали по асфальту да иногда с визгом тормозили перед светофором.
— Сергей Иванович, — прервал молчание Степанов, — вот ты мне тут рассказывал про свои служебные дела, а как семейные-то?
— Это дела сложные. Их тоже постановлениями не урегулируешь. Мамаша моя — ты ее помнишь?..
— Как же не помнить Варвару Сергеевну?..
— Совсем плоха, полгода в больнице уже.
— Что с ней?
— Куча болезней и, конечно, возраст… Жена все по заграницам мается. Словом, пока бобылем живу. Валька меня беспокоит — учится плохо, футбольный мяч гоняет. Вечерами приходит домой навеселе, компанию стал водить с лоботрясами. А ты по-старому ершишься или убрал колючки? — тепло улыбаясь, спросил Рудаков.
— Успокоился, как смыли клеймо вражьего сына. Ты помнишь, что мой отец, старый чекист, пострадал невинно? Помнишь, как ты передал мне на Южном извещение прокуратуры и сказал: «Ударили по своему»? Ершился я тогда еще и потому, что тоже удара ждал. Спасибо тебе, оберегал меня. Это не забывается.
— Да, трудное время пережили, — задумчиво ответил Сергей Иванович.
Они подошли к пятиэтажному дому. Поднялись на третий этаж, Сергей Иванович отпер ключом дверь. В прихожую вышел русый, с волнистой шевелюрой, паренек. От него попахивало вином. Сергей Иванович молча прошел в столовую. Валентин виновато посмотрел на него и, понурив голову, попытался скрыться в своей комнате.
— Здравствуй, Валя! Ты что, не узнал? — вернул его Степанов. И, взяв за плечи, спросил: — Что с тобой?
— Ничего! Только, прошу вас, не говорите, что я на Южном был пай-мальчик, а теперь стал бякой! — с вызовом ответил Валентин и ушел в свою комнату.
— Смотреть бывает противно, а слушать — и того хуже… — проронил Рудаков, отправляясь с чайником на кухню.
— Не ругай его, — заступился Степанов.
— Утром отругал. Не знаю, что делать с парнем… Беспокоят меня его взгляды на жизнь. Я бы назвал их потребительскими, что ли… Рос без матери, а я был вечно занят, приходил домой, когда он спал. Бабушка избаловала его своей любовью…
Рассказывая о своей боли давнему другу, Сергей Иванович снова и снова, в который уже раз, мысленно допрашивал себя: а может быть, все-таки причина разлада с сыном — решение соединить свою судьбу с Екатериной Васильевной?.. Ревность сына?..
