— Однако поздно хватился, паря, они к Ленинграду небось подъезжают, — ответил кладовщик и вышел, плотно прикрыв за собой скрипучую от мороза дверь.
— Вот и кончился мой отпуск. Полетим обратно! — сказал Северцев летчику.
— Быстро управились. Как сводка, Клава?
Радистка сняла наушники и передала бумажку летчику.
— Надо торопиться с отлетом, ветер усиливается. Пойду помогу разгружать, — сказал летчик, выходя из барака.
Северцев тоже поднялся, но, оставшись наедине с радисткой, спросил:
— Скажите, как живет Валерия Сергеевна?
— Вы Северцев? — спросила в свою очередь радистка, внимательно всматриваясь в незнакомца.
— Да… Но как вы догадались? — недоумевал он.
— Ваши телеграммы для Валерии Сергеевны принимала я. По ее просьбе передавала ей в руки. Она часто спрашивала, нет ли ей от вас чего-нибудь, и огорчалась очень. Фотокарточку вашу показывала мне — у моря вы с ней сняты. Какая досада, что не застали…
— Ну как она?.. Расскажите!..
— Да что уж тут рассказывать, разве это жизнь? С утра до вечера образцы пород перебирает, ночью за мужем ходит, плох он, кровью харкает, вот, может, в Ленинграде врачи помогут. Ну, а сама здорова, только седая шибко стала да грустная, в глаза ей смотреть больно. Наказывайте: что передать-то ей от вас?
— Ничего. Впрочем, попросите ее написать мне, вот мой адрес.
— Адрес этот она знает, вы писали. А отвечать не хочет. Гордая. Наверное, обидели ее чем, вот и не прощает.
— Наверное, наверное… До свидания, Клава! — И Северцев тоже пошел разгружать самолет.
Когда Михаил Васильевич рассказал Шахову об этой поездке, тот еще настойчивей стал убеждать Северцева забыть Малинину. Не терзать ее своими письмами и телеграммами. И вдруг посоветовал жениться… даже сватовство брал на себя!
— Николай Федорович, вы только подумайте, что вы говорите!.. После того, что я узнал от радистки, — жениться?!
Со времени этого разговора между ними пробежала черная кошка. Северцев больше не откровенничал с Шаховым, держался с ним подчеркнуто официально.
Летели месяцы. Валерия молчала. Вновь Михаил Васильевич договорился об отпуске и решил опять добираться к ней. За день до его отъезда пришло письмо, написанное незнакомым почерком. На конверте не было обратного адреса, штемпель неразборчив, и Северцев долго гадал, от кого оно. Внезапно решил: от радистки Клавы!.. — и быстро разорвал край конверта.
«Здравствуйте, Михаил Васильевич! Пишет вам радистка Клава из Алмазной экспедиции. Мы меня помните? Ну, так вот, хочу рассказать про наши печальные дела. Начальник Павел Александрович в геологическую партию не вернулся. Весной на родине отдал богу душу. На его место назначили Валерию Сергеевну, но она отказалась. Побыла здесь месяца два, как положено, оформила запасы и все дела передала старшему геологу. Люди знающие говорят, что очень много Малинины нашли алмазов. Месторождение это Валерия Сергеевна назвала Павловским, в честь Павла Александровича. Я ей все рассказала о Вашем приезде, передала Вашу записку с адресом и просьбу. Она долго расспрашивала о Вас, какой Вы с виду, здоровы ли и прочее. Обещала теперь написать, даже заехать к Вам собиралась. Как пришел сюда первый пароход, так она с ним и уехала. Имущество все свое раздарила и подалась, сердешная, с одним рюкзаком за плечами, а куда — не сказала. Сама, говорит, не знаю, куда ветром теперь занесет. Написать мне обещала, но пока больше ничего не знаю. Если Вы знаете ее адрес, прошу написать о нем. До свидания, с поклоном к Вам Клава».
Каждый вечер, приходя домой, он механически допытывался у дежурной лифтерши — не спрашивала ли его приезжая женщина? И добавлял: такая интересная и седая. «Нет, не приходила», «Нет не спрашивала», — отвечала лифтерша, не дослушав его.
