Птицын проснулся и не сразу смог сообразить, где он находится. Обвел глазами голые белые стены, деревянный столик с буханкой хлеба, табуретку, на которой лежали его брюки, деревянный открытый шкафчик с эмалированной миской и торчащей из нее алюминиевой ложкой… Поглядел в другую сторону — раковина с подтекающим краном, стульчак с круглой деревянной крышкой. Под потолком зарешеченное окно с маленькой форточкой… Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.
За железной дверью послышались шаркающие шаги надзирателя. Птицын взглянул на тусклую лампочку под потолком, на дверь, «глазок» открылся и через несколько секунд закрылся вновь. Птицын повернулся на жестком матраце к стенке, с головой накрылся казенным ватником. Так ему никто не мешал думать.
Сегодня, возможно, его вызовут на допрос. Что он скажет нового? А нужно ли говорить — и так все кончено. Даже Серафима перестала носить передачи.
Взглянул на часы: пять минут седьмого, уже подъем. Нехотя поднялся, сделал несколько приседаний, умылся, оделся. В двери открылось маленькое отверстие с «прилавком». Птицын поспешно поставил на него свою миску.
Овсяная каша была чуть теплой, но он съел всю, протер миску хлебом, облизал ложку и подумал: будет ли сегодня на обед мясо?
Надзиратель принес ему из библиотеки газету и «Три мушкетера». Птицын только в тюрьме стал читать художественную литературу.
Открылась дверь, он натянул на плечи ватник и вышел на прогулку. Длинные коридоры, расположенные буквой «К», сходились к центру, откуда старший надзиратель видел все камеры этажа. Птицын посмотрел вверх: длинные коридоры верхних этажей, разделенные между собой натянутыми металлическими сетками, были пустынными, будто вымерли. Миновав несколько дверей, он вышел во двор, образованный стенами многоэтажного темного здания.
Он не был ни грустен, ни подавлен, ни взволнован, ни возмущен. Он как бы перестал быть самим собой, утратил себя. Да, он больше не существовал как личность, ему хотелось ущипнуть себя, удостовериться, что это он, Птицын, идет по тюремному двору.
Вот дверь внутреннего дворика, разделенного на изолированные секции, третья — Птицына. Накрапывал дождь, на стенке дворика сидел, нахохлившись, воробей и, слегка повернув в его сторону головку, удивленно смотрел на Александра Ивановича.
«Узнал меня? Может, мы с тобой когда-то встречались на моей даче!» — подумал Птицын и едва удержался, чтобы не разрыдаться.
После обеда отвезли на допрос.
Птицын шел, сопровождаемый конвоиром, по длинному коридору с бесчисленными дверями, обитыми коричневым дерматином, и только обойдя почти все П-образное здание, они остановились. Конвоир постучал. Птицын услышал: «Введите!» Ноги у него подкосились, и он непроизвольно схватился рукой за стенку.
В маленьком кабинете все было по-старому: стол, стулья, сейф, два окна в квадратный двор, огороженный высокими каменными стенами с железными решетками на мрачных окнах. По-прежнему за столом сидел высокий брюнет с белыми висками и внимательно смотрел большими серыми, немного выпуклыми глазами на вошедшего.
— Садитесь, Александр Иванович, — показав рукой на стул, предложил он.
— Благодарю, я могу и постоять, — встав по стойке «смирно» и стараясь побольше втянуть пухлый живот, ответил Птицын.
— Садитесь, иначе ноги устанут: разговор у нас будет долгий. Я не вызывал вас десять дней. Срок для размышлений достаточный. Вы намерены теперь говорить правду? — спросил Георгиев.
— Да, намерен.
— Тогда расскажите еще раз о себе — кто вы, что вы, откуда родом? — спросил Георгиев и приготовился записывать.
Птицын заерзал на стуле. Лысина покрылась потом, к лицу прилила кровь — оно стало кирпичного цвета.
— Происхождения я хорошего… Отец был маломощный середняк, безлошадный, значит… — волнуясь, начал он. — Был колхозником… это уж я!.. В МТС работал. Как передовика, меня послали на учебу, втуз закончил отличником.
— Зачем же так беспардонно… импровизировать? В вашем аттестате нет ни одной пятерки и даже четверки, — напомнил Георгиев.
Птицын удивленно посмотрел на него и продолжал:
— Долго трудился на периферии. Работал на самых трудных участках, все время выделяли как талантливого руководителя… Стал начальником главка.
— Александр Иванович, побойтесь бога… Работали вы в рудоуправлении диспетчером, с должности начальника главка вы были сняты… — покачав головой, заметил Георгиев.
Но Птицын словно закусил удила.
— После реорганизации руководства просился в совнархоз. Но не пустили врачи: износилось сердечко. — Он печально улыбнулся, приложив руку к левому боку. — Недруги по этому поводу развели склоку, у меня были неприятности по партийной линии.
— Вас исключили из партии за дезертирство, — перебил Георгиев трещавшего, как пулемет, Птицына.
— Когда почувствовал себя лучше, пошел работать. Сначала по проектной части, а потом, как уладились мои партийные дела, оформился в объединение. Попал сюда, то есть к вам, я считаю, по чистому недоразумению…
— Расскажите о ваших связях с концерном «Майнинг корпорэйшн». Поподробнее: у нас есть время.
