— Вам, детки, надо жить отдельно от матери. Я попробую устроить вас в жилищный кооператив, внесу первый взнос… Это будет моим свадебным подарком! — улыбнулся он. — На мать не сердитесь. У всякого свой характер…
Михаил Васильевич и сейчас, вспоминая об этом, видел запавший ему в душу благодарный взгляд Светланы…
…Когда рассвело, Анна принесла стакан крепкого, горячего чая, и Михаил Васильевич почувствовал себя сразу бодрее. Поехал домой. Побрился, принял душ. Позвонил в институт: предупредил, что сегодня не будет.
Когда он приехал в министерский клуб, то увидел, что гроб уже установлен в большом, слабо освещенном зале. У гроба на составленных в ряд креслах сидели сотрудники центрального аппарата, представители заводов, институтов и учреждений, подведомственных министерству. Делегации все подходили и подходили, неся впереди себя огромные венки, в которых хвоя смешивалась с астрами. Гроб совсем загородили венками, от запаха хвои и вянувших астр кружилась голова, особенно у тех, кто с черно-красными повязками становились в почетный караул. Северцеву тоже надели на рукав повязку.
Вскоре начался траурный митинг. Сменяя один другого, выступали люди, знавшие Шахова, но Северцев, не слышал их.
— Михаил Васильевич, тебе предоставили слово, — тихонько тронув его сзади за плечо, сказал Яблоков.
Северцев сделал вперед два шага и остановился.
Он молчал. Продуманные заранее слова застряли в горле. Слова эти были гладкими, правдивыми, но недостойными Николая Федоровича.
Люди ждали, а Северцев молчал. И никто не был на него в претензии. И всем запомнилось именно это молчание, а не то, что Северцев сказал позже.
Потом стали выносить венки. Северцев подошел к гробу, подставил плечо.
С кладбища близкие друзья Шахова проехали на его квартиру. Принимала их Анна. Клавдия Ивановна не поднялась с кровати, до настояла, чтобы поминки были справлены как следует.
Сели вокруг стола, за которым Шахов не раз сиживал со многими из них. Анна накрыла стол по всем обрядным правилам. И гости, глядя на портрет Николая Федоровича, специально увеличенный, по старому русскому обычаю, поминали его добрым словом…
Домой Северцев шел вместе с Яблоковым и четой Георгиевых.
Вечерняя Москва горела тысячами огней, огни отражались в мокром асфальте. У кинотеатров стояли очереди. Огни ресторанов зазывали посетителей. Аэрофлот обещал за восемь часов доставить вас в Хабаровск. Толпами шли люди, говорили, смеялись, пели. Кто-то бренчал на гитаре.
— Знаете, — сказал Яблоков, — все мы сейчас думаем о Николае Федоровиче. А достаточно ли ценим мы таких людей, как он, при их жизни?.. Кто эти люди? Прежде всего воспитатели и наставники тех передовиков, о которых мы так много и правильно говорим! А вот им, наставникам, достается лишь критика… и очень часто несправедливая! На собраниях за дело и без дела с превеликим удовольствием ругают только начальство: его, естественно, всегда есть за что критиковать. А истинные виновники разных упущений сидят и ухмыляются… И не удивительно, что на наших предприятиях опытные специалисты готовы занять должности бригадиров, электрослесарей, монтеров: меньше ответственности и меньше трепки нервов, сам можешь их трепать своему начальнику!..
— И делать из него инфарктника в полсотни лет, — поддержала Яблокова Елена Андреевна, останавливаясь у подъезда многоэтажного дома.
— Мы пришли, — сказал Георгиев. И, переглянувшись с женой, предложил: — Зайдемте к нам на часок.
И Яблокову, и Северцеву в этот вечер не хотелось расставаться, их никто не ждал дома.
В квартире у Георгиевых было по-больничному чисто. Все аккуратно прибрано, каждая вещь на месте. На стенах висели картины — масло, акварель, карандаш. Здесь были и поморские пейзажи, и угольные шахты, и сибирские золотые прииски, сцены войны, портреты Елены Андреевны, площадь Конкор в Париже, рыбалка в Подмосковье…
— Ваши? — спросил Северцев хозяина, рассматривая работы.
— Его, все его, — подтвердил Яблоков, копаясь в книжном шкафу. — Ого, вышла уже книжка! Поздравляю, Елена Андреевна! — крикнул он. — Подарите с автографом?
— Конечно, как же может быть иначе… — откликнулась хозяйка из кухни. — Вася, помоги мне открыть банку! — позвала она.
Георгиев вышел из комнаты.
Яблоков, задумавшись, сказал Михаилу Васильевичу:
— Она спасает тела людей, а муж — души. Конечно, и ему, и ей это не всегда удается, но они делают все возможное…
Он раскрыл книгу Георгиевой.
«Уже к концу нашего века человек сделается повелителем своей судьбы и инженером своей эволюции, — читал он. — Научится «творить» самого себя путем перестройки генов — основных элементов клетки, управляющих наследственными характеристиками…»
— Далеко вперед заглядывает, — заметил Яблоков и, закурив, молча продолжал листать книгу.
