Наконец по каменистой дороге из-за поворота медленно, неуклюже выполз дилижанс. Сестра сидела наверху, но живо, легко спустилась и сердечно обняла брата. Она выглядела значительно выше его и сохраняла следы былой красоты: разделенные прямым пробором черные волосы обрамляли высокий чистый лоб, а темные выразительные глаза и прямой нос создавали впечатление вдумчивой гармонии. Не знаю, была ли она намного старше, но, очевидно, в силу болезненного состояния брата, относилась к нему с материнской заботой.
– Торстен, ты страшно бледен! Несмотря на заверения, думаю, что нездоров. Спина болит?
– Нет. Если только самую малость. Не волнуйся, дорогая Фейт. Присядь здесь, пока мальчик отнесет наверх твой сундук.
Желая похвастаться перед сестрой отличным знанием местного языка, мистер Бенсон отдал распоряжение на очень грамотном валлийском – настолько грамотном и настолько дурно произнесенном, что мальчик почесал в затылке и озадаченно заявил, что ничего не понял. Пришлось повторить то же самое по-английски.
– Итак, Торстен, я послушно сижу там, где ты велел. И все же не испытывай мое терпение слишком долго, скажи, зачем вызвал.
Вот здесь начиналась истинная трудность даже для ангельского воображения и ангельского красноречия! Но ангела поблизости не оказалось, лишь река тихо напевала причудливую мелодию, склоняя мисс Бенсон невозмутимо принять любую историю, послужившую причиной ее приезда в чудесную долину, однако не угрожавшую благополучию брата.
– Видишь ли, Фейт, история очень странная. Дело в том, что в моей квартире лежит больная девушка, за которой тебе предстоит ухаживать.
Лицо сестры омрачила едва заметная тень, а голос слегка изменился:
– Надеюсь, Торстен, ничего особенно романтичного. Не забывай, что я с трудом выношу романтику. Никогда ей не доверяла.
– Не знаю, что ты понимаешь под романтикой. История вполне реальная и, боюсь, вполне обычная.
Он замолчал, не в силах преодолеть затруднение.
– Немедленно говори, Торстен. Опасаюсь, что позволил кому-то или, возможно, собственному воображению взять над тобой верх. Не испытывай мое терпение; сам знаешь, что запас невелик.
– Хорошо, скажу кратко: один джентльмен привез в гостиницу девушку, потом уехал, а ее оставил. Она тяжело больна, и ей некому помочь.
Мисс Бенсон обладала некоторыми мужскими привычками, и одна из них заключалась в том, что в моменты удивления или неудовольствия она издавала тихий протяжный свист. Свистом она часто выражала сложные чувства, и сейчас лучшего способа не нашла. Брат, конечно, предпочел бы слова.
– А родственников ты вызвал? – наконец скептически осведомилась Фейт.
– У нее никого нет.
Снова последовало долгое молчание, а потом опять раздался свист – правда, намного короче и мягче первого.
– В чем проявляется болезнь?
– Лежит неподвижно, словно мертвая. Не говорит и даже не вздыхает.
– Думаю, лучше было бы сразу умереть.
– Фейт!
Одно-единственное слово, прозвучавшее так, что неизменно заставляло подчиниться, все расставило по местам. Сестра привыкла оказывать влияние на брата – как благодаря твердости характера, так и (если искать истинную причину) в силу физического превосходства. И все же порой она смирялась перед чистой детской натурой и чувствовала себя младшей сестренкой. В то же время Фейт оставалась слишком искренней и доброй, чтобы пытаться спрятать это чувство или противостоять ему, поэтому, помолчав, просто сказала:
– Торстен, дорогой, пойдем к ней.
Она заботливо помогла брату встать и подала руку, чтобы тот смог опереться на нее во время долгого, утомительного подъема, но возле деревни они без единого слова сменили позу, и сестра сделала вид, будто опирается на руку брата. А на улице мистер Бенсон постарался шагать как можно энергичнее.
Они мало разговаривали по пути. Торстен спросил о некоторых своих прихожанах, ибо он служил священником диссентерской (нонконформистской) церкви в небольшом городке, и Фейт ответила, но ни один из них не произнес ни слова о Руфи, хотя оба думали только о ней.
Миссис Хьюз встретила путешественницу чашкой чая, и мистер Бенсон с трудом скрыл раздражение, вызванное неторопливой манерой сестры: она пила маленькими глотками, то и дело останавливаясь, чтобы поведать какую-нибудь мелочь, о которой забыла рассказать раньше.
– Мистер Брэдшо запретил детям общаться с Диксонами, потому что те однажды затеяли игру в шарады.
– Да уж. Еще хлеба с маслом, Фейт?
– Спасибо, с удовольствием. Валлийский воздух разжигает аппетит. А миссис Брэдшо взялась оплачивать квартиру бедной старой Мэгги, чтобы ту не отправили в работный дом.
– Очень хорошо. Может, хочешь еще чашку чая?
– Уже выпила две, но не откажусь и от третьей.
Наливая чай, мистер Бенсон не сдержал вздоха. Никогда еще он не видел, чтобы сестра так демонстративно медленно пила и ела, однако не догадывался, что сейчас она нашла в чаепитии отсрочку предстоящего тяжелого переживания. Но все на свете рано или поздно заканчивается. Закончился и чай мисс Бенсон.
– Готова пойти к ней?
– Да.
