Желая услышать мнение доктора, мистер Бенсон весь день не выходил из дома. Теперь, когда сестра взяла на себя все заботы, у него появилось время обдумать обстоятельства и положение девушки – конечно, в той степени, насколько ясными они представлялись. Он вспомнил первую встречу; тогда маленькая легкая фигурка раскачивалась, балансируя на скользких камнях, на губах ее играла веселая улыбка, а глаза светились счастьем, словно отражая блеск воды. Потом в памяти всплыл испуганный, потрясенный взгляд тех же глаз после грубого отказа ребенка от общения. Небольшой, но красноречивый инцидент дополнил печальный намек миссис Хьюз, не желавшей, как подобает истинной христианке, поверить в порок. Затем настал страшный вечер, когда ему едва удалось спасти бедняжку от самоубийства, и наступил кошмарный летаргический сон. И вот теперь – одинокая, всеми покинутая, едва спасенная из когтей смерти – девушка лежала в абсолютной зависимости от доброты его сестры и его самого, еще несколько недель назад совершенно незнакомых ей людей. Где теперь ее любовник? Весел ли он, легко ли у него на сердце? Удалось ли ему полностью выздороветь, несмотря на угнетающие совесть тяжкие грехи? Да и есть ли у него совесть?
Мысли мистера Бенсона погрузились в глубины этики, когда внезапно уединение нарушила вошедшая сестра.
– Что сказал доктор? Ей лучше? – спросил он.
– О да, лучше! – лаконично и даже резко ответила Фейт.
Брат взглянул в смятении, а она сердито, раздраженно уселась в кресло. Несколько минут оба молчали, только мисс Бенсон время от времени то свистела, то издавала странные, напоминавшие кудахтанье звуки.
– В чем дело, Фейт? Ты же сказала, что ей лучше.
– Видишь ли, Торстен, случилось нечто настолько шокирующее, что даже не могу выразить.
От потрясения мистер Бенсон внезапно побледнел. В сознании пронеслись все возможные и невозможные варианты, кроме единственно верного. Впрочем, сказав «все возможные», я ошиблась. Торстен Бенсон никогда не считал Руфь более виновной, чем было на самом деле.
– Фейт, лучше бы ты сказала правду, а не пугала своими звуками, – произнес он нервно.
– Прошу прощения. Дело в том, что открылось нечто совершенно шокирующее… Не могу подобрать слов. Доктор сказал, что у нее будет ребенок.
В течение нескольких последующих секунд ничто не мешало мисс Бенсон беспрепятственно издавать любые звуки. Брат молчал. Наконец ей захотелось сочувствия.
– Ты не шокирован, Торстен? Когда мистер Джонс дал заключение, я едва не упала.
– А сама она знает?
– Да. И вовсе не уверена, что это худшее из обстоятельств.
– О чем ты?
– О! Я только начала ей сочувствовать, но, боюсь, она крайне развращена. После ухода доктора отодвинула на кровати полог и посмотрела так, как будто хотела что-то сказать. Не представляю, как она смогла услышать, потому что мы стояли возле окна и беседовали шепотом. Конечно, я подошла, хотя уже испытала антипатию. А она вдруг горячо спросила: «Он сказал, что у меня будет ребенок?»
Я была обязана сказать правду, но постаралась выглядеть как можно суровей и холодней. Казалось, она не поняла, как следует относиться к факту, а восприняла его так, словно имеет на ребенка полное право, и радостно воскликнула: «О Господи! Благодарю тебя! Я буду такой хорошей матерью!»
Здесь мое терпение лопнуло, и я поспешила выйти из комнаты.
– Кто с ней сейчас?
– Миссис Хьюз. Она не рассматривает событие с точки зрения морали, как я ожидала.
Мистер Бенсон опять долго молчал, а спустя некоторое время заговорил:
– Фейт, я вижу эту историю в ином свете и полагаю, что прав.
– Удивляешь, брат! Не понимаю тебя.
– Подожди немного, не сердись! Хочу высказаться как можно яснее, но не знаю, с чего начать и какие слова подобрать.
– Несомненно, тема для беседы невероятная. Но как только сумею отделаться от этой девицы, никогда впредь не займусь ничем подобным.
Пытаясь привести в порядок собственные мысли, брат ее не слушал.
– Фейт, не поверишь, но я радуюсь грядущему появлению на свет этого ребенка.
– Да простит тебя Господь, Торстен! Сам не ведаешь, что говоришь. Несомненно, это искушение!
– Не думаю, что впал в заблуждение. Последствия греха не оставляют сомнений в его сути.
– Софистика и искушение! – решительно заключила мисс Бенсон.
– Ни в малейшей степени, – с равной решительностью возразил брат. – В глазах Господа она предстоит точно такой же, как если бы жизнь, которую вела, не оставила видимого следа. Мы же и прежде знали о ее ошибках.
– Да, но не о позоре – свидетельстве постыдного распутства!
– Фейт, Фейт! Позволь попросить тебя не отзываться так о невинном младенце, который может оказаться Божьим посланником и вернуть ему заблудшую душу. Вспомни ее первые слова – голос природы из глубины сердца! Разве она не повернулась к Господу и не пообещала впредь стать хорошей? Она уже становится иной! Если прежде жизнь оставалась своекорыстной и бездумной, то сейчас появился инструмент, способный заставить забыть о себе и подумать о другом существе, научить ее – и Бог научит, если не вмешается человек, – почитать своего ребенка. А почтение вытеснит грех и очистит душу.
