Надо заметить, что мистер Донн слегка удивил гостеприимное семейство. До его приезда мистер Брэдшо тешил себя надеждой, что на свете случаются более невероятные события, чем брак его дочери с одним из жителей маленького городка. Однако этот радужный пузырь лопнул при первом же взгляде на кандидата, а его существование забылось меньше чем через полчаса, когда проявилось непреодолимое различие между гостем и членами семьи. Проявилось оно даже не в лице лакея, присутствие которого мистер Донн считал столь же естественным, как наличие дорожной сумки (хотя проворный слуга вызвал куда большее любопытство, чем его сдержанный хозяин). Нет, ничего подобного. Суть несоответствия заключалась в чем-то куда более тонком, с трудом поддающемся описанию: в уверенном спокойствии и ожидании подобного состояния от окружающих, во внимании к женщинам – настолько привычном, что оно неосознанно проявлялось даже по отношению к второстепенным существам семейства Брэдшо, в удачном выборе простых и выразительных слов, часть которых относилась к сленгу, но модному сленгу, и в этом заключалась вся разница, в изящной, благородной манере высказывания и совершенно несвойственном Эклстону произношении. Все эти составляющие складывались в то неописуемое целое, которое влияло на мистера Брэдшо, заставляя видеть в мистере Донне немыслимое прежде существо совершенно иного порядка, ни в коем случае не подходящее Джемайме. Мистер Хиксон, до приезда мистера Донна представший образцом элегантности и светской легкости, теперь показался мистеру Брэдшо грубым и вульгарным. И все же очарование расслабленной, благородной манеры подействовало настолько сильно, что мистер Брэдшо тотчас «привязался» к новому кандидату (именно такое выражение он использовал в беседе с мистером Фаркуаром). Опасался он лишь того, что мистер Донн слишком равнодушен ко всему мирскому, чтобы заинтересоваться исходом выборов. К счастью, первый же разговор успокоил: глаза мистера Донна вспыхнули почти яростным светом, хотя голос остался таким же музыкальным, а интонация – такой же неспешной, как прежде. А когда мистер Брэдшо упомянул о возможных расходах и «пакетах», мистер Донн ответил:
– О, разумеется! Неприятная необходимость! О таких вещах лучше говорить как можно меньше, а грязную работу всегда следует поручать кому-нибудь другому. Уверен, что ни вы, ни я не захотим пачкать руки. В руках мистера Пилсона четыре тысячи фунтов, и мне не придет в голову спросить, что с ними произошло. Как известно, эти деньги могут уйти на юридические расходы. В предвыборных выступлениях дам понять, что решительно осуждаю любой подкуп, а все остальное предоставлю Хиксону. В отличие от меня он привык к подобным делам.
Отсутствие у нового кандидата бурной энергии немало озадачило мистера Брэдшо, и если бы не упомянутые четыре тысячи фунтов, он усомнился бы в стремлении мистера Донна к победе. Джемайма, однако, наблюдавшая за гостем отца с вниманием натуралиста, пришла к иному выводу.
– Знаешь, мама, кого мне напоминает мистер Донн? – спросила она однажды, когда обе сидели за рукоделием, в то время как джентльмены занимались предвыборной агитацией.
– По-моему, он вообще ни на кого не похож. Постоянно пугает готовностью открыть дверь, когда собираюсь выйти из комнаты, и придвинуть стул, когда вхожу. Еще никогда не видела ничего подобного. Так кого же он тебе напоминает?
– Нет, мама, речь не о человеке! – с улыбкой ответила Джемайма. – Помнишь, как однажды по пути в Скарборо мы остановились в Вейкфилде? Где-то поблизости проходили скачки, и некоторые наездники разместили лошадей в конюшне при гостинице, где мы обедали.
– Да, помню. И что же?
– Оказалось, что брат Ричард знаком с одним из жокеев. Когда мы возвращались с прогулки по городу, он пригласил взглянуть на своих лошадей.
– Ах, дорогая!
– Да, мама! Мистер Донн очень похож на ту лошадь, которую мы видели.
– Что за глупости, Джемайма! Нельзя так говорить. Даже не представляю, что скажет папа, если узнает, что ты сравнила мистера Донна с животным.
– Животные бывают очень красивыми, мама. Уверена, что сочла бы за комплимент, если бы кто-то уподобил меня прекрасной скаковой лошади. Но мистера Донна роднит с ней другое – некий подавленный пыл.
– Пыл! Что ты говоришь! По-моему, трудно представить человека более холодного, чем мистер Донн. Только вспомни, как напряженно трудился папа весь предыдущий месяц, и представь, как медленно двигался мистер Донн, обходя избирателей, и как тихо, лениво опрашивал людей, доставлявших ему сведения. А папа стоял рядом и с трудом сдерживал желание вытряхнуть из них новости.
