– Вы просто устали. Пойдемте домой. Я уложу вас в постель, скажу папе, что вы заболели, и попрошу послать за доктором.
Руфь посмотрела на нее так, словно не поняла значения слов. Поначалу так и было, но постепенно потрясенный разум начал работать, и она заговорила внятно, отчего у девочек сложилось впечатление, что ничего страшного не произошло.
– Да, я устала. Очень устала. Этот песок… Ах, как это утомительно. Он такой вязкий, этот песок! Но вроде бы уже закончился. Вот только сердце еще болит. Смотри, как бьется, – она взяла ладонь Элизабет и приложила к груди, но, заметив в глазах девочки жалость, добавила: – Впрочем, мне уже значительно лучше. Сейчас сразу поднимемся в гардеробную, прочитаем главу из Библии, и сердце тотчас успокоится. А потом я лягу. Надеюсь, что мистер Брэдшо простит мне этот вечер. Наденьте чистые платья, дорогие, и сделайте все что нужно. Уверена, что справитесь без меня. Добрые, милые девочки! Да сохранит вас Господь такими, какие вы есть!
Предприняв героическое усилие, Руфь встала и пошла ровным шагом, не спеша и не останавливаясь, чтобы не дать себе возможности разрыдаться или задуматься. Ровное движение принесло успокоение. Парадная и черная двери дома располагались под прямым углом друг к другу. Чтобы не встретиться с посторонними, троица миновала хозяйственный двор и оказалась в ярко освещенной, чистой кухне, где суетились слуги, обслуживавшие обед. Контраст с мрачным пустырем заключался не только в свете и цвете – даже девочки сразу это заметили. Тепло, шум, движение благоприятно подействовали на Руфь и на некоторое время облегчили тяжесть подавленных эмоций. Безмолвный дом с залитыми лунным светом или погруженными во мрак комнатами показался бы страшным. Сейчас ей было необходимо дать себе волю и выплакать накопившиеся слезы. Вместе с девочками она поднялась по старинной неудобной черной лестнице в ту комнату, где им предстояло провести время. Свечи не оказалось, и Мери вызвалась сходить вниз, а когда вернулась, с восторгом рассказала о приготовлениях в гостиной и захотела поскорее надеть парадное платье, чтобы занять свое место прежде, чем джентльмены закончат обед. Однако как только на лицо гувернантки упал свет, оно поразило странной бледностью.
– Оставайтесь здесь, дорогая миссис Денбай! – с сочувствием воскликнула девочка. – Мы скажем папе, что вам нездоровится и вы прилегли отдохнуть.
В другое время Руфь побоялась бы недовольства мистера Брэдшо: в его доме никто не имел права заболеть или устать, не спросив на то дозволения хозяина, – но сейчас об этом даже не подумала. Главная цель заключалась в одном: сохранить спокойствие до того момента, когда в одиночестве можно будет дать волю чувствам. Впрочем, назвать это состояние спокойствием было бы неверно. Скорее, она пребывала в ступоре: медленно говорила, медленно двигалась, медленно, с деревянной точностью исполняла все, в чем должна была помочь Элизабет (девочка тоже предпочла остаться наверху), – но сердце ее то застывало словно лед, то вспыхивало огнем, хотя и ощущалось при этом как тяжкий камень. Даже когда Элизабет легла спать, Руфь не позволила себе задуматься. Скоро должна была вернуться Мери, и гувернантка ожидала девочку со странной, болезненной, испепеляющей тоской в надежде услышать хотя бы несколько слов о нем. С предельно обострившимся слухом Руфь стояла у камина, обеими руками ухватившись за края портала и глядя на гаснувшие угли, но видела не перебегавшие с места на место живые огоньки, не серую золу, а старинный сельский дом в северном Уэльсе, взбиравшуюся на гору извилистую дорогу, крошечную оживленную деревенскую площадь и далеко-далеко, на вершине холма, сельский постоялый двор. Сквозь воспоминания о прошлом отчетливо пробивались звуки настоящего – три голоса, один из которых был едва слышен и почти сливался с тишиной. По тому вниманию, с которым слушали остальные, равнодушный человек ограничился бы догадкой, что говорил мистер Донн, однако Руфь расслышала не только сам голос, но и многие слова, хотя смысла не уловила. Она по-прежнему испытывала глубочайшее потрясение, а потому даже не интересовалась содержанием речи. Достаточно было того, что он говорил.
Вскоре из гостиной вернулась возбужденная, восторженная Мери. По просьбе мистера Хиксона папа позволил ей задержаться на четверть часа дольше обычного. Мистер Хиксон так умен! А о мистере Донне трудно что-то сказать; он кажется ужасно медлительным, но зато очень красив. Миссис Денбай успела его рассмотреть? О, конечно же нет, ведь на пляже было так темно! Ну ничего страшного, увидит завтра. К утру обязательно нужно поправиться. Папа очень расстроился оттого, что ни миссис Денбай, ни Элизабет не спустились в гостиную, и напоследок сказал: «Передай миссис Денбай, что я надеюсь (а если он надеется, значит, ожидает), что она сможет спуститься к завтраку ровно в девять». И тогда, конечно, увидит мистера Донна.
Больше Руфь ничего о нем не услышала. Проводив Мери в спальню, она помогла ей раздеться, задула свечу и наконец осталась одна.
