Потом она указала нам на мягкие кресла возле столика, на котором стояли серебряный чайный сервиз и блюдо с печеньем. Мы улыбнулись и сели. Линди была в длинном бежевом джемпере и черных шерстяных брюках. Она носила золотые украшения. Иисус улыбался со стены, он выглядел сегодня особенно довольным, собирая под деревом ребятишек.
— Я оставлю вас на несколько минут, пойду принесу ваши личные дела, — сказала сестра Жермен, выходя из комнаты. Мы с Линди повернулись друг к другу, и, хоть убей, я не могла придумать, что сказать.
Линди начала снимать несуществующие ворсинки со своих брюк. Лицо ее было скрыто волосами, сияющими в свете лампы. В горле у меня встал ком.
— Я испекла тебе пирог, — проговорила я, и после этого мой язык словно развязался, и я уже болтала без передышки. — Черничный. Конечно, сейчас приходится использовать замороженные ягоды, но летом я пеку со свежими, моя мама, моя приемная мама, научила меня укладывать поверх решетку из теста, и когда я заходила сюда, то поскользнулась на ступенях, и решетка немного съехала, и мне пришлось сидеть там и поправлять ее. Поэтому я и опоздала, если тебе интересно почему. Честно говоря, у меня иногда все из рук валится, особенно во время таких событий… значительных. Понимаешь?
— Не волнуйся, — успокоила меня Линди. — Отличный пирог. Спасибо, что испекла его для меня.
— Так, значит, мы сестры! — воскликнула я. — Боже мой, просто не верится, что я тебя нашла. И оказалось, что мы знакомы! Просто в голове не укладывается, что все это время мы знали друг друга…
— Да. В самом деле невероятно.
— Ты все еще живешь в Нью-Эшбери? — поинтересовалась я.
Нет-нет, не там. Она переехала в Брэнхейвен, когда вышла замуж.
— Ну надо же! А я живу в Ойстер-Коув! Мы почти соседи!
— Да, совсем рядом, — кивнула Линди. — А в Ойстер-Коув у меня салон.
— Правда? Как он называется?
— «Уголок рая».
— О! — воскликнула я. — Я тысячу раз проходила мимо. — Я улыбнулась и коснулась ее руки. — Знаешь, я помню, как ты плакала в школе и я отвела тебя к монахине. Сестра… сестра Бернадетт, кажется. Помнишь ее? На игровой площадке? Ты, наверно, забыла…
— Я всегда по какому-нибудь поводу плакала. — Она поправила упавшую на глаза челку. — Как же я ненавидела школу! Думаю, монахини всегда за что-то сердились на меня.
— Тогда ты занозила руку на качелях. Но ты была такая милашка. А форма всегда на тебе висела.
— Наверно, это было платье моей старшей сестры. Я постоянно донашивала чью-то одежду. — Линди поерзала в кресле и выразительно закатила глаза.
А, конечно, теперь я вспомнила. У нее же была старшая сестра. Я невольно почувствовала болезненный укол ревности. Потому что у меня младших сестер не было.
— Эллен Уолш, — сказала она. — Помнишь ее? Она училась, наверно, на один класс старше тебя. Мои родители удочерили сначала ее, потом меня и, видимо, только после этого узнали о сексе, потому что в следующие четыре года у них родились четверо собственных детей, все мальчики. Затем, полагаю, они выяснили, как прекратить этот поток, потому что к тому времени дети уже заполонили весь дом.
Я засмеялась, а Линди именно этого и ожидала. Прежде чем продолжить, она даже сделала небольшую паузу. Так что она была красивой, веселой и ироничной. Я полюбила ее.
— Конечно, — подтвердила я. — Кто же не помнит мальчиков Уолш?
— Хулиганье, — произнесла она с несомненной гордостью. — Удивительно, что мы друг друга не поубивали. Мы были еще той семейкой — куча детей, которые вечно орут друг на друга, играют в баскетбол или возятся в грязи во дворе. В доме постоянный тарарам.
Я старалась выражать сочувствие, но на самом деле всегда завидовала семейству Уолш, жившему в Хай-Медоу, куда моя мама не отпускала меня играть: хватит того, что миссис Уолш нужно присматривать за своей оравой, говорила она. Мама опасалась, что меня там обидят. Ходили слухи, и, возможно, небезосновательные, что соседских девочек били бейсбольными битами. Интересно, знала ли мама, что там живет моя родная сестра?
Линди продолжала рассказывать:
— Дома у нас творилось полное безумие. Это все равно что расти в цирке.
— Я помню твой дом, — сказала я.
Она посмотрела на меня долгим задумчивым взглядом.
— Если честно, не припоминаю, чтобы мы вместе проводили время.
— Да, мама слишком меня опекала. Мои родители удочерили меня уже в немолодом возрасте, и я была единственным чадом в семье. Кажется, мама долго не могла родить, лечилась, но все попытки оказались безуспешными. Так что, взяв меня, они, думаю, каждое утро обалдевали оттого, что в доме находится ребенок. Мы жили очень, очень, очень тихо. Я боялась, что испугаю маму с папой, если буду вести себя как обычные дети.
— Как же я тебе завидую, — призналась Линди. — Каждый вечер я молилась о том, чтобы у меня была своя комната, и о возможности хоть однажды сходить в туалет и не услышать, как кто-нибудь колотит в дверь. У тебя наверняка была своя спальня, и своя розовая ванная, и свой телевизор. И пожалуйста, не говори, что возле твоей кровати стоял розовый телефончик. Лучше соври, что его не было.
