— Яков Леонидович, ежели вам подробно об ограблении у меня доложили, припомните, пожалуйста, что это в общем и не криминальные обстоятельства. Ограбили в отместку по наущению моего бывшего подследственного Колодина. Главное-то им было у меня набезобразить, они и натешились на том, что под руку попало. Что-то на месте уничтожили, кое-что, папки с бумагами, например, не успели и унесли, чтобы потом сжечь. Взяты и стоящие вещи: портфель из сафьяна, лаковая шкатулка с росписью, ажурное пресс-папье французской работы…
Целлер, внимательно слушавший его, перебил вопросом:
— Что же из пропавших документов наиболее ценное?
— На все — служебная тайна, как вы, товарищ Целлер, должны знать лучше меня, наркомюстовца. Упомяну лишь о бумагах, восстановление коих будет непосредственно связано с ПетроЧеКа. Это, например, бланки выездных паспортов и командировочных удостоверений, подписанные и вашими представителями, — так же резко парировал резидент.
Яков Леонидович усмехнулся, смерил оценивающим взглядом наркомюстовского комиссара, сидевшего по-офицерски с выпрямленной спиной. На сегодня эта то ли дуэль, то ли разведка боем начальника чекистских комиссаров и разведчиков с ним была закончена. Он поднялся, с модным пролетарским жаром пожал на прощание руку Орловского, ответившего ему такой же хваткой человека, умеющего что по головке погладить, что двумя пальцами задушить.
Когда Орловский вывел бледного от переживаний Ивана Мокеевича на улицу, спросил его будто о пустяке:
— Что же ты не сказал о допросе Целлера?
Колотиков ударил себя в грудь и покаянно склонил седую голову.
Прости Христа ради, Бронислав Иваныч! Я ж поддиску Целлеру дал.
— Какую?
— О неразглашении того, о чем спрашивали на допросе, и о самом его факте.
— Бог простит, Иван Мокеевич!
Тем не менее условились, что привратник больше не появится на службе, съедет со старой квартиры, дабы Турков не приставал к нему снова.
Устроился Орловский на свою комиссарскую должность по протекции советских сановников.
В Петрограде он решил обратиться к Михаилу Дмитриевичу Бонч-Бруевичу, бывшему генералу, с которым Виктор Глебович был в приятельских отношениях с времен первой Мировой, когда служил главным военным прокурором при штабе войск Западного фронта. В то время генерал-лейтенант Генштаба Бонч-Бруевич руководил военной разведкой и контрразведкой Северо-Западного фронта. После октябрьского переворота он стал сотрудничать с большевиками и был теперь у них военным руководителем Высшего военного совета.
При встрече на квартире у Бонч-Бруевича Орловский рискнул начистоту изложить цель своего приезда в Петроград.
Тот ответил:
— Милый Орловский, послушайте человека, знающего, что происходит, и понимающего, как использовать ситуацию к собственной выгоде. Выбросьте из головы ваши прожекты с генералом Алексеевым по свержению Советов, работайте пока на них, вредите при любой возможности. В будущем вы, я и многие другие сможем задушить их.
В намерения Орловского вовсе не входило делиться с генералом своими планами, посему он высказался не без хитрецы:
— Может быть, вы и правы. Надо будет связаться с генералом и еще раз посоветоваться… А пока, Михаил Дмитриевич, вы не смогли бы помочь мне?
— Охотно! Но как? — с готовностью отозвался красный военспец.
— Не соблаговолите ли дать мне письменную рекомендацию на имя польского коммуниста Бронислава Ивановича Орлинского относительно моей благонадежности? Буду признателен, ежели адресуете это человеку, облеченному властью, чтобы я мог получить работу, подобную моей прежней следовательской.
Михаил Дмитриевич тут же написал ему рекомендательное письмо своему младшему брату — истинному ленинцу, управляющему делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевичу.
Бывший землемер, добродушный на вид, бородатый Владимир Дмитриевич, носивший простые очоч-ки, был тем человеком, который организовал и устроил жуткое помещение для пыток и расстрелов — комнату № 75 в Смольном. Он прочитал послание, доставленное ему Орловским на дом. Вслед за старшим братом написал свою рекомендацию уже для наркома юстиции, одного из основателей Латышской коммунистической партии П. И. Стучки, не подозревая, что у просителя фальшивый паспорт на имя Б. И. Орлинского.
Бывший адвокат Стучка обрадовался, узнав, что польский революционер, его коллега Орлинский якобы когда-то был секретарем мирового судьи. Он назначил его председателем 6-й комиссии, призванной заниматься взяточничеством и другими преступлениями должностных лиц, а также ворами, разными уголовниками, убийцами и фальшивомонетчиками. В середине марта с правительством, переехавшим в Москву, отбыл и нарком Стучка, на его месте теперь оказался товарищ Крестинский, который и решал кадровые вопросы.
На следующее утро в комиссариате Орловский сразу направился в кабинет своего начальника Николая Николаевича Крестинского — комиссара юстиции Петроградской трудовой коммуны и Союза коммунистов Северной области, чтобы предварить возможные претензии Туркова и замять возможный скандал по поводу отпущенного привратника.
