Такая знакомая, вдруг узнавшая бы Орловского в приемной, откуда он собирался зайти к Кузьмину как комиссар из Петрограда, могла его подвести. Поэтому, чтобы опередить возможный инцидент, разведчик прошел к даме и сел на свободный стул около нее.
На польском языке, на котором он говорил не хуже поляка, прекрасно его освоив за школьные и университетские годы в Варшаве, Виктор Глебович произнес с сочувствием:
— Нечасто видишь, что и у прекрасной пани бывают серьезные невзгоды.
Она вскинула на него голубые глаза и откликнулась на польском:
— Еще какие! Простите, не имею чести…
— Пан Бронислав Орлинский, — назвал себя он, с облегчением убедившись, что все-таки раньше не встречался с нею.
— Элжбета Могулевская, — представилась дама.
— О, вы из Могулевских? Из лодзинских фабрикантов? — упомянул резидент известных промышленников Польши, имевших в этом городе самые крупные текстильные фабрики.
— Да, я дочь Тадеуша Могулевского, — назвала она главу этого богатейшего семейства.
Орловский неподдельно удивился:
— Почему же в столь неспокойное время вы в России и так страдаете, пани Элжбета?
— Я расскажу вам, пан Бронислав, как земляку, — с подступившими слезами произнесла она, но сумела перебороть новый истерический приступ и продолжила: — Я замужем за Левоном Гегечкори, он был поручиком пехотного полка, а после переворота Левону предложили в Красной армии должность полкового командира. Я настаивала, чтобы уехать в Польшу, где мы бы жили, вы, пан Бронислав, представляете как… Но Левон — кавказский мужчина! К тому же поручик, а тут вдруг полк может стать под его команду! Он согласился, а я не могла его бросить, потому что, вы знаете, как любят польки. О-о, Матка Боска Ченстоховска… — женщина зарыдала.
В этой видавшей виды приемной на плакавшую даму и успокаивавшего ее мужчину не обращали никакого внимания, тем более, что говорили они по-польски.
Утерев глаза, Элжбета стала рассказывать дальше:
— Сначала у Левона все шло прекрасно. А потом, как сплошь и рядом бывает сейчас в этой России, его обвинили в контрреволюции и посадили в тюрьму. Вот и вся очень обычная для здешних мест история! Я плачу. пан Бронислав, потому что не сумела победить своей любовью его упрямство.
— В чем же конкретно обвинили вашего мужа? Вопрос непраздный, я являюсь в Петрограде председателем уголовно-следственной комиссии и разбираюсь в такого рода делах.
— О, так, может, вас мне Бог послал на выручку Левону! Ну в чем обвиняют бывших офицеров? Заговор против большевиков, участие в подпольной организации… Но это полная чушь! Я клянусь вам перед Господом нашим! Левон так был горд, счастлив своей новой службой, он никогда ни о чем против них не помышлял, — она страстно осенила себя католическим двуперстием.
— Дело вашего мужа ведет следователь Кузьмин?
— Если бы это было так, пан Бронислав! Дело Левона у ВЧК, а Родя Кузьмин помогает мне спасти мужа. Ведь они однополчане, до переворота были в одном полку. Родя — подпоручик и тоже пошел служить красным.
Орловский насторожился. Подпоручик Родя, швыряющий золото на бильярдное сукно, запросто приобретающий драгоценные сережки, пусть ворованные, но из Эрмитажа!
Надо было вытащить из столь удачно подвернувшейся дамочки побольше сведений, и резидент вдохновенно сказал:
— Много наслышан о товарище Кузьмине еще в Петрограде, он справедливейший человек! Я прибыл сюда в командировку и первым делам решил вот зайти к нему, спросить его мнение по ряду моих дел, пересекающихся с расследованиями товарища Кузьмина. Неужели такому следователю, как он, сразу не удалось выручить своего старого знакомого?
Могулевская оглянулась по сторонам и заговорила, понизив голос едва ли не до шепота:
— Пан Бронислав, ведь надо платить! За все приходится чекистам давать деньги. Эта бездна какая-то, Матка Боска Ченстоховска! И слава Господу, что Родя Кузьмин взял на себя все эти переговоры. Я не знаю, что бы без него делала…
С крайним пониманием Орловский подтвердил:
— Я хорошо это знаю, там личных связей мало. — Он вспомнил разговоры в биржевом кафе и добавил: — На Лубянку попал, без денег не выбраться. Дорого вам, пани Элжбета, встает свобода Левона?
— О-о, пан Бронислав! Чтобы подкупить нужных людей, посредники требуют не какие-то купюры, а золотые монеты и иностранную валюту. Я продала уже все свои драгоценности и еще выдала обязательства на крупные суммы под гарантию польского имущества Могулевских… Отца хватил удар, но что поделаешь, иначе расстрел Левона неминуем. — Она снова зарыдала.
Источник возможности Кузьмина играть в бильярд на золото для Орловского стал проясняться.
— Милая пани, — проговорил он, — я со своей стороны постараюсь вам помочь. Куда вам можно позвонить?
Элжбета продиктовала ему свой номер телефона. Орловский встал, прощаясь:
— У меня сегодня уже нет времени ждать товарища Кузьмина. Всего вам хорошего! Непременно позвоню, если представится возможность что-тб предпринять по делу вашего мужа. У меня есть кое-какие связи в ВЧК.
На Лубянку Орловский действительно отправился в тот же день.
