Разведчик решил, что стоит рискнуть, так как на него работало несколько обстоятельств. Во-первых, петроградского комиссара в секретариате Дзержинского хорошо должны были запомнить хотя бы из-за того, что Феликс Эдмундович поселил его в своем гостиничном номере. Интерес же Орловского к делам вроде обвинения в контрреволюционной деятельности бывшего царского поручика, нынешнего красного комполка Левона Гегечкори вполне совпадал с его кругом наркомюстовских задач. Ведь Орловский расследовал должностные преступления, а при общей неразберихе — и армейские. Да и договоренность с Дзержинским помогать в контрразведке против немцев, быть в Питере личным агентом самого председателя ВЧК во всех случаях прикрывала его.
Так и вышло. Через секретариат Дзержинского Орловскому предоставили папку с делом об участии в контрреволюционном заговоре командира полка Левона Гегечкори и для ознакомления с ним отвели комнату. Едва открыв папку, Орловский узнал, что началось все с донесения на Гегечкори военного следователя Р. С. Кузьмина!
После прочтения кузьминского доноса даже у него, повидавшего всякого на своем веку разведчика, дрогнуло сердце. И доносчик, и его жертва, продавшиеся коммунистам за должности, безусловно, были его врагами, но поразила низость Кузьмина, лишь месяцы назад снявшего золотые погоны. Этот подпоручик явно сдал однополчанина в ЧеКа только затем, чтобы вымогать огромные деньги за освобождение Гегечкори у его жены, дочери польского богача.
Орловский, вернув дело, шел по коридору ВЧК, когда сзади его окликнули:
— Стойте!
Белогвардейский резидент замер и медленно оглянулся. Его догонял великан в кожанке, при ближайшем рассмотрении оказавшийся явно навеселе.
Чекист ощерил в улыбке щербатый рот и загалдел, протягивая Орловскому лист бумаги.
— Товарищ, ты в очках; значит — ученый! А я из простых оружейников с Урала, потому и без очков. Погляди, правильно я писулю сладил?
Орловский стал читать. То была докладная записка об операции, намечаемой на завтрашнее утро чекистским отделением, которое этот верзила по всей видимости возглавлял. Планировался арест нескольких московских белых подпольщиков, в том числе савинковцев.
Пробежав бегло записку, Орловский дружелюбно заметил:
— Не больно гладко ты буквы выводишь. Надо повнимательнее разобрать. — Он отошел к окну, чтобы не привлечь внимания прохожих в коридоре.
С полчаса Орловский расспрашивал чекиста по поводу некоторых фраз, а соответственно и плана операции, изложенного в бумаге, положительно при этом аттестуя его труды, а на самом деле, чтобы надежнее запомнить адреса и фамилии, указанные в записке. Простившись с простодушным уральцем, он стрелой вылетел из ВЧК и понесся к «Националю» звонить связному Савинкова.
После обмена по телефону паролями Орловский получил адрес ближайшей конспиративной квартиры на Поварской. Явившись туда, он изложил представителю «Союза защиты Родины и свободы» все» что узнал из докладной пьяненького чекиста. Боевики Бориса Викторовича должны были вывести из-под удара своих людей.
Вечером Орловский отправился домой к неуловимому на службе Кузьмину.
Дверь открыл сам хозяин в расстегнутом френче, под которым исподняя рубашка была в губной помаде и винных пятнах. Из прихожей просматривалась гостиная, где за столом с батареей бутылок сидела красотка в полурасстегнутой блузке, а в ее ушах сверкали серьги, когда-то украшавшие Екатерину Великую.
Орловский выхватил из кармана удостоверение, поднес его к глазам Кузьмина и проговорил резко, будто вбивая гвозди:
— Кузьмин Родион Сергеевич? Я уполномочен Всероссийской Чрезвычайной Комиссией произвести у вас обыск и изъятие вещдоков по делу о шантаже жены подследственного Левона Гегечкори!
Кузьмин побледнел, но тотчас взял себ>. в руки и с подозрением спросил:
— А почему вам, петроградскому, поручено? Мандат непосредственно от ВЧК есть?
Изображая заправского чекиста, Орловский выхватил кольт, сунул его Кузьмину в лицо с криком:
— Вот тебе мой мандат, мерзавец!
Того, однако, это не смутило: отпрянув, он метнулся в гостиную за револьвером, лежащим в расстегнутой кобуре на столе. В тот же миг мастер французского бокса Орловский взлетел в прыжке и настиг противника любимым ударом шассе-круазе в правый бок!
Кузьмин полетел на стол, опрокидывая бутылки, но мгновенно оправился и вскочил на ноги. До своего револьвера ему было не дотянуться, поэтому он схватил горлышко разбитой бутылки и бросился на Орловского. Коротким ударом резидент вонзил носок сапога противнику в солнечное сплетение!
Охнув, тот отлетел к стене, согнулся пополам, судорожно хватая воздух ртом. Орловский забрал его револьвер, заткнул его вместе со своим за ремень гимнастерки, после чего обратился к онемевшей девице:
— Прошу вас снять сережки, подаренные вашим приятелем. Они приобретены им на ворованные деньги и необходимы следствию как вещественное доказательство.
Девица дрожащими пальцами вытащила серьги из ушей, положила их на стол. Орловский завернул драгоценности в носовой платок, спрятал в нагрудный карман гимнастерки.
