В ванной грянуло об пол что-то пустое и сделанное из жести, певец сразу смолк. Иван встал, прошелся по кухне, из любопытства заглянул в ближайшую кастрюлю – в ней бурлило что-то вроде расплавленного гудрона. Иван пошерудил поварешкой – из недр кастрюли всплыла разбухшая голова плюшевого медведя, глянула на Ивана добрыми глазами и вновь погрузилась.
– Будет тебе мамочка еду предлагать – не ешь, – прошептал кто-то у Ивана за спиной.
Иван отпрыгнул от плиты и обернулся. Сердце у него квакнуло – в дверном проеме стояла девушка лет восемнадцати. Она склонила голову на левое плечо, растрепанные каштановые волосы едва прикрывали грудь – девушка была совершенно голой.
– А в-вы к-кто? – выдавил из себя Иван и попробовал улыбнуться, но улыбка косо съехала с лица и не получилась.
– Будет она тебе питье предлагать – не пей, – сказала девушка и вдруг заглянула Ивану прямо в душу. – Козленочком станешь!
Из ванной вновь заблеял энергичный голос:
Девушка повернулась и тихо вышла. Иван заметил татуировку в виде летучей мыши у нее на пояснице. «Ни хера себе квартира!» – пронеслось у него в голове. Он опять схватился за телефон и решил спуститься к Королю, потому что в квартире явно творилось что-то незапланированное. Но тут по коридору прошаркали тапки, и на кухню наконец вошла Ядвига Бабаджановна. Он помнил ее по фотографиям. Старуха была одета в глухое черное платье под самое горло. В руках она сжимала блюдечко с блинами. Она потянула носом воздух, фыркнула и пожевала губами.
– Доброе утро, Ядвига Баба…
– Здравствуй, Ванечка, – перебила его старуха. – Ты садись, в ногах правды нету. Садись за красный стол.
Иван опустился на стул и вернул на лицо улыбку. Чертовщина чертовщиной, а работать надо, Король по головке не погладит, дело не на один миллион. Старуха молча поставила перед Иваном блюдечко, дошаркала до плиты, мелко повозилась, скрипнула дверцей шкафчика, вернулась. На столе рядом с блинами оказалась мисочка сметаны, щербатая чашка чая с полумесяцем лимона, розетка прозрачного абрикосового варенья.
– Отведаешь блинца, за здоровье молодца? – спросила старуха.
– Спасибо, я пообедал уже, – ответил Иван, лихорадочно соображая, когда уже Королю надоест ждать, и он поднимется вместе с пацанами. Бабка-то явно психическая, давно пора к Степанову-Скворцову. Но голая девица? И тетка с вышивкой? И непонятная мамочка? И певец этот в ванной – кто они все? А еще в голове Ивана бухнуло предупреждение голой девицы про еду и питье, а потом он вдруг вспомнил…
Ему семь, он сидит за полосатым клеенчатым столом. На плитке в медном тазу пыхтит варенье. Перед Иваном стоит это самое блюдечко с рисунком из мелких сиреневых цветочков. Бабушка потчует его гречишными блинами, которые можно есть с малиновой пенкой, а можно просто посыпать сахаром – всё будет вкусно. Входная дверь завешена марлевым пологом, за которым слышаться дачные шумы – перелай собак, шипение шланга и дальний голос: «Арлекино! Арлекино! Есть одна награда – смех!» Иван сам не заметил, как всё съел, выпил, а миску даже облизал.
– Я из собеса, пришел поговорить насчет…
– Пряника печеного, да стекла толченого, да дороги млечной, да домины вечной, – нараспев произнесла старуха.
– Насчет пенсионной надбавки, – улыбнулся Иван.
– Да рытой канавки, – ласково кивнула головой старуха и затараторила. – Да медных пушек, да мертвых старушек, да денег кровавых, да судей неправых, да вострого меча, да замка и ключа.
Тут руки у Ивана порскнули в портфель и достали пачку бумажек, ручку и чернильную подушечку. Иван с потаенным восторгом смотрел на деловитые, залихватские какие-то, манерные движения ладоней – рук своих он совершенно не чувствовал. Старуха водрузила на нос пенсне, мигом прочла гербовую бумагу и сказала:
– Тут вот у тебя, Ванюша, формулировочки неправильные, как бы не завернули бумажку твою.
– Где неправильно? – испугался Иван, всматриваясь в жирные, извивающиеся червями сиреневые строчки.
– А я возьму всё и поправлю, – успокоила Ивана старуха, провела сухой ладонью по бумаге, и буквы разбежались, будто тараканы, перемешались и сложились в новое, в правильное:
– Я, кипятком на льду заклятая, передаю хозяйство свое тридесятое, со всеми его хлевами да овинами, со всеми своими грехами и винами, Ваньке холую да гнилому Королю. И знаки значу: клешню рачью, лапу куриную, да копыто козлиное, будет им впрок, ключ и замок.
