Иван подивился, насколько точно составлена доверенность. Старуха вынула из волос шпильку, облизнула ее, так что самый кончик накалился докрасна, и размашисто подписала нотариально заверенную бересту. В сердце у Ивана радостно плеснуло, он любил на совесть сделанные дела.
– Всё, Ванечка? – спросила Ядвига Бабаджановна.
– Свидетели нужны, чтобы вашу подпись заверить, – сказал он заискивающе.
– Так ведь ты, Ванюша, никогда свидетелей не оставляешь. Хорошо, что я их к себе прибрала, – сказала Ядвига Бабаджановна, стрельнув зелеными глазами и улыбнувшись жемчужными, на диво ровными зубами.
Из ванной, поправляя на груди истлевший фрак, пришел баритон, которого они с Королем работали в трешке на Лиговке. И пришла, кутаясь в подвенечное платье, сшитое из гардины, знаменитая в прошлом балерина, подавшаяся по старости лет и сумасшествию головы в белошвейки. Ее Иван работал самостоятельно в пятикомнатной на Невском. И дочка антиквара, тихонько проедавшая картины Васнецова из отцовской коллекции, утопившаяся зачем-то в Обводном канале. Женщины дивно помолодели с тех пор, как он видел их последний раз.
Ядвига Бабаджановна распустила волосы, и они упали тяжелым смоляным потоком на высокую грудь. Иван смутно подумал, что вот – кому-то досталась эта красивая женщина, а ему досталось то, что досталось, и, как бы ни было приятно общение со старыми знакомыми, но дело сделано, пора собираться.
Он скинул плащ и стал торопливо расстегивать рубашку от Бриони. В кухне становилось жарко – голландская печь уже достаточно разогрелась.
Известный всему дачному товариществу пенсионер Иван Петрович слыл большим сквалыгой. Кроме того, был он ворчун и ругатель. Он частенько объезжал окрестности на стареньком красном велосипеде. Где подберет ржавое ведро без дна, где нарвет пыльных абрикосов. Никому Иван Петрович не улыбался, а разговаривал только через губу. Да еще так зыркал глазками сквозь очки на резинке, что отбивал желание почесать языком у самых общительных дачников. На первом этаже просторного дома был чулан. А в чулане жил его страшок, по имени Пугайка.
Пугайка вдосталь накочевался вслед за непоседливым хозяином. Когда тот еще не стал Петровичем, а был просто Ванькой, Пугайка жил в тапочке под кроватью. Двадцать лет провел в жестяном шкафу на корабле, где Петрович служил боцманом. В семьдесят два года они переехали жить на дачу, куда пенсионера выгнал младший сын. Это дачные соседи решили – выгнал. На самом деле Петрович на дачу сбежал от невестки с ее докучливой многозаботливостью.
Пугайка был большеглаз, и худ как мир, который лучше доброй ссоры. Глаза его были велики по ясным причинам, а худоба происходила непосредственно от хозяина.
Как всем известно, страшки питаются нашими страхами и тревогами, а Иван Петрович к старости совсем страх потерял. Жена его умерла от скоротечного рака лет пять назад. Через год в Чечне пропал без вести старший сын, а потом Петрович плюнул на порог своей квартиры и отчалил на дачу. Словом – жилось Пугайке не сладко.
Зато чулан ему достался замечательный – вместительный, забитый обломками и сокровищами извилистой хозяйской жизни. В глубине, между мешком редкозубой кукурузы и бутылью домашнего вина, повернувшейся к миру сизыми сливовыми попками, стоял старый самовар с отпаявшимся носиком. Там Пугайка и свил себе гнездо.
Старенький он совсем стал. Бодрствовал редко, работал спустя рукава, поскольку знал – Петровича всё одно ничем не проймешь. Срамно сказать – от бескормицы к спячке готовиться решил.
Летом хоть соседи заглядывали – Кошма с соседнего участка да Боян с Виноградной. Кошма – дама видная. Ее хозяйка, баба Люда, обремененная пятью внучатами разнообразных возрастов, боялась с утра до вечера, иногда и на ночь прихватывала. А чего не бояться-то? Старшего внука в милицию на учет поставили – почтовые ящики в подъезде, оболтус, поджигал. Младшая внучка, закончив с обстоятельным диатезом, подхватывала насморк. Все промежуточные внуки тоже регулярно давали прикурить, да еще и
Хозяин Бояна, долговязый слесарь Юра, родни не имел. Зато у него был лучший друг, основа целого веера страхов – телевизор. Уж чем только Боян не лакомился! От сытного страха за здоровье до беспокойства за судьбы кубинского народа.
Соседи Пугайку жалели, угощали, ненавязчиво так, чтобы не обидеть. Но осенью страшки потянулись за хозяевами в город, и Пугайка остался один – ложись да помирай.
В тот день Пугайка проснулся рано. Выбрался из гнезда, отдернул шторку, глянул на деревце пустостраха. Было оно о трех ветвях. Первая, самая толстая, плодоносила страхом о себе. Вторая, потоньше, страхом за других. Ну а третья – страхами о мире. Ничего-то пустострах за ночь не отрастил, лишь на третьей ветке вырос сморщенный шарик – страх ранних заморозков. Пугайка отделил плодик от сухонького черенка и припрятал. Посыпал корни мурашками да полил деревце холодным потом из леечки.
– Э-хе-хе, – сказал Пугайка, – так и с голоду помереть…
В стенку самовара кто-то постучал.
– Хозяева! Дома кто есть?
