Хозяин ойкнул и высунул головенку. Внизу стоял раскормленный юнец.
– Ба! Ужик? Ты что ль?
– Ага.
– Приехали, что ль? Ну, – заходи, заходи!
Ужик вскинул на плечо сумку и полез в самовар. Пугайка быстро прикрыл сиротливое деревце шторкой и глянул вверх. Ужик пыхтел, возился, пропихивая внутрь свою сумку, наконец влез.
– Ну, здорово, дед! Как жизнь?
– Да ничего себе.
– Я тут у тебя поживу недельку? Моего-то предки на дачу сослали.
– Поживи, а что ж? Располагайся. Опять начудил чего, твой-то?
– Начудил. Три экзамена провалил. Отчислить обещают.
– Боится?
– Гришка? Даже не расстраивается.
– Поди ж ты.
Гришкой звали хозяйского внука – избалованного родителями обалдуя. Появлялся он на даче редко, деда не любил, причем взаимно.
Ужик расстегнул сумку, извлек пластиковый контейнер.
– Это чего у тебя?
– Ну чего… Делянка моя.
– Не велика-то.
– Так ведь это переносная, – удивился Ужик, – остальное дома оставил.
– Ишь ты!
– Японская штучка.
Ужиковский пустострах рос тучно. На первой ветке вздулись разноцветные шары, похожие на елочные игрушки.
– Это вот чего такое синее?
– За игровую приставку переживаем. Как бы предки не отобрали.
– А это?
– За деньги карманные, за новую мобилу, за курение.
– Как это?
– Боится – вдруг отец узнает, что он курит.
– Вот оно как.
Вторая ветка пустовала, как это обычно и бывает у перелюбливаемых чад. Зато третья ветка!
– Откуда это наросло?
– Да это я с первой прививал, там уже и места свободного нет.
Гришка боялся не за мир, а за себя в мире. Нормальное явление у современной молодежи.
– Ну а твой – как обычно?
– Да уж, – горестно вздохнул Пугайка.
– Ладно. Давай перекусим, раз такое дело?
Ужик вооружился маленьким секатором, Пугайка принялся расставлять посуду.
Между тем на кухне Петрович ругался с Гришкой.
– А вот и правильно – пусть отчислят! В наше время…
– Ой,
– Пойдешь в армию, там мамки-то не будет! Там дурь-то из тебя…
– Дурь! Ой, укатайка! Уймись, не пойду я никуда, батя – начальник!
– Будешь ты по гальюнам начальник. А куда тебя еще, оглоеда?
– Да всё нормально, батя отстегнет кому надо.
– Отстегать бы тебя, Гришка, – мечтательно завел глаза Петрович, – да поздно уже. Али нет?
– Видал я таких стегальщиков! Вертел я их…
– Много ты видал, сопляк! Чайник ты, с отбитым носиком!
– Отвали!
– Вот ужо отвалю! Эх, как отвалю!
– Э! Ты чего?!
Петрович сноровисто разнял бляху флотского ремня, и вытянул его из шлеек. Гришка отступил к стене.
– За учебники – живо!
– Ага, щас!
– Крайний раз тебе говорю, вошь платяная!
– Уйди, психованный!
– Ну, получай!
Ремень фыркнул в воздухе и звонко влепился в непоротую задницу. Гришка взмемекнул дурным голосом и драпанул из кухни. Но Петрович его настиг и хлестанул. Гришка рванул через грядки, однако получил добавку: первую – возле яблони, вторую – рядом с компостной кучей и третью – на заборе, через который он перепрыгнул, разорвав джинсы.
Пугайка отер усы и отодвинул миску.
– Вкусно, ничего не скажу.
– А то! – самодовольно улыбнулся Ужик.
– Сам выращиваешь, или самопером выросло?
– Селекционирую помаленьку.
– Понятно. Мой тебе совет – завязывай.
– С чем?
– Да с этим. Ишь, мичуринец. Вкусно, да пусто!
– И ничего не пусто, – надулся Ужик.
– Или не учили тебя, что самые лучшие плоды – со второй ветки?
– Мал он еще.
– Так с детства прививать надо. Почему он у тебя за мать да за папку не волнуется?
– Фу, кислятина, – скривился Ужик.
– Кому кислятина, а кому и хлеб. Всю жизнь эту зефирятину растить станешь? Вот мой-то, пока жена была да сын – так за них боялся!
– Зато отбоялся, так тебе и есть нечего.
– Верно. Но я прожитого не жалею.
– Другие времена теперь, дед! За границей, я слыхал, вообще вторую ветку прижигать начали. Я вот тоже годика через три…
– Совсем рехнулся? И не вздумай!
– Ну всё, хватит мне советы советовать. Авось сам разберусь.
– Не жалеешь Гришку – себя пожалей. Что на старости лет есть будешь? Уже и сейчас твой урожай навозцем отдает, а что потом?
Ужик обиделся. Накрыл контейнер пластиковой крышечкой, засопел, забрался в угол, бросил через плечо:
– Говорила мне мамка, что ты совсем сдурел в своем чулане. Я вот проведать тебя решил, а ты…
– Я же как лучше хочу!
– Много ты знаешь – как лучше? Совсем усохнешь скоро. Петровича распустил, обесстрашил.
– А ты Гришку своего не распустил?
Ужик сунул контейнер в сумку, пряча глаза, повернулся, полез на выход.
– Ты куда?
– Спасибо этому дому – пойду к другому. Почтовый ящик у тебя в углу стоял – не заняли еще?
– Барабашка там живет. Ой, бедовый!
– Ну и ладно. Ну и пусть. Лучше с барабашкой, чем с тобой.
С тем и ушел. Пугайка покряхтел, хотел позвать обратно, да гордость не позволила. Он достал из шхерочки утренний сухофрукт. Покатал его в шерстяных ладошках, втянул носом горьковатый запах.
– Ничего. Вернется. Поумнеет.
Забрался в гнездо и уснул.
