– А ты приглядись, купец. – Баба подняла перышко и повертела вправо-влево. Данила едва не ахнул: по бородкам пера побежали яркие радуги, мелькнули, пропали, появились снова. Он осторожно взял игрушку: вес был не пуховый, стерженек холодил пальцы. Попытался согнуть паутинной тонкости проволочки, нажал легонько, сильней – не гнулись, упруго противились, как настоящее перо.
– Беру.
Ко всему-то Марьюшка приготовилась. И к тому, что отец перышка не найдет, и к тому, что вместо подарка принесет плетку – шутка ли, так налгать родному батюшке!.. Только не к тому, что отец добродушно усмехнется и подаст ей перышко. Подивился радужным переливам да спросил, где слыхала о диковинке.
Стыдно, страшно, а назад хода нет. Рано или поздно домашние прознают, какое такое перышко, и тогда… Лучше разом, как с моста в воду.
Новое платье и материно ожерелье лежали на сундуке, ждали своего часа. Наконец утихли и сестры, и девки-чернавки. Марьюшка нарядилась, не зажигая огня. Затеплила самую тонкую лучинку. Все равно огонек получился слишом ярким, кто выйдет во двор или в сени, враз заметит. Но в темноте страха не одолеть.
Бросить перышко об пол… Бросила. Радуги замелькали ярче и быстрее. Сказать шепотом:
– Любезный Финист – ясный сокол, жених мой жданный, явись ко мне!
И трижды прочесть «Да воскреснет Бог». Все-таки, хоть и не змей огненный, а кто его ведает…
Трижды прочесть молитву Марьюшка не успела. И птицы-сокола не заметила. Загудело, как зимой в трубе, и из воздуха появился он.
Марьюшка, забыв о страхе и стыдливости, смотрела на него во все глаза. Надо же разглядеть, с кем век коротать.
Не высок и не дороден, в поясе тонок. Одет в серебристый атлас или тафту – при лучине не разглядишь, все гладкое, без узоров и оторочек. Шапки нету, волосы светлы, вьются, как быстрый ручей, надо лбом острижены, за ушами длинней. Усы кудрявые, борода не выросла. Лицо чистое, светлое, брови темнее волос, а глаза – и впрямь соколиные: золотые, круглые и не смигивают.
– Здравствуй, краса ненаглядная! – сказал, посмеиваясь. – Биться будем или мириться?
Помолчал краткий миг, добавил:
– Обниматься или целоваться?
– Поговорить бы вперед, – сказала Марьюшка.
Чародейский молодец усмехаться перестал и воззрился на нее, будто это она, Марья, к нему прилетела на рогатом ухвате и предложила непотребное.
– Да ты… красная девица… – Обвел глазами светелку – сундук, столик у окна, постель на лавке. Снова уставил медовые очи на нее. На узенький венец и застегнутый до последней пуговки летник. – Не жена, не вдова – как же ты… кто тебя научил этакому? Где перышко взяла?
– Батюшка с базара принес.
– Батюшка?!..
– Он не знал, для чего оно надобно.
Молодец произнес несколько слов на неведомом языке, повертел головой, засмеялся.
– А ты-то знаешь, дитятко?
– Где ты дитятко углядел – мне пятнадцать годов, шестнадцатый! Не для худого тебя позвала, а для доброго!
– Для чего же?
Марьюшка собралась с духом, тронула ожерелье на счастье и – как с моста в воду:
– Люба я тебе?
– Люба, – признался молодец. Марьюшка поклонилась до земли:
– Если люба, возьми за себя. Доброй женой буду, век из воли твоей не выйду, только возьми.
– Ку… куда я тебя возьму?
– В тридесятое царство!
– Куда?!
– Где сам живешь, туда и жену возьми! – дерзко сказала Марьюшка. – Не знаю, как твоя земля зовется, а и ты мне люб. Не оставь погибать, увези. Сестры поедом едят, матушка десять лет на погосте, а батюшка мне от них не заступник. Не отдает меня вперед их, а мне жизнь не мила.
– Сестры поедом, – повторил Финист. Он все еще глядел как булавой ошеломленный. – Ну что ж, девица… как тебя величать? Марьюшка… Что ж, Марьюшка, хочется поговорить – говори. Спрашивай гостя, как хозяйский долг велит.
Вспомнив о хозяйском долге и девичьей скромности, Марьюшка потупила очи и присела бочком на правый краешек лавки. Молодец присел на левый край, ближе к светцу.
– Поздорову ли, господине Финист. Какого ты роду-племени? Боярин, али купец, али… – «колдун» не выговорилось.
– Да… пожалуй что купец. А еще мастер… ну, пусть будет корабел и кормчий. Нас тут семеро. Чужестранцы мы, веры не русской. Пришли сюда на… летучем корабле. Слыхала про такие?
– Знаю.
– Вот и славно, что знаешь. Живем тут, у вас, девятый год, домой дела не пускают. К примеру, меха ваши скупаем, ладим у себя развести соболя да куницу, да не выходит пока. А иной раз… гм… тоска берет холостому быть. Наших жен и девиц с нами нет, одна только есть, она над нами начальствует.
– Как начальствует? Хозяйка ваша? Разве жена может купцом быть?
– Наша все может… ну да не о ней речь. С людьми мы мало знаемся, вера у нас иная, родина далеко. Так далеко, что замуж туда ни одна не пойдет, да мы и не сватаемся.
– Так ты из Индии?
