Эйстейн прошел меж зрителей и обнял за плечи Исгерд. Ни малой толики сопротивления не было теперь в ее теле. Она повернула к нему лицо и счастливо взглянула в его глаза. Куда этим южанам, гётам, до красоты белокурых горцев, но в ее темных глазах светилось то, ради чего он готов был забыть свой Трандхейм и Вальдрес, Тотн[146] и Хадаланд.
– Кому сегодня сопутствует удача? – спросил Эйстейн жену.
– Пока никто не доказал, что сильней другого, – ответила она.
Парни наконец сдались надвигающейся темноте и, о чем-то споря, общей толпой направились к конунгу и дроттнинг. Хальвдан, улыбаясь, взглянул на отца. Пар шел от его тела, глаза светились радостью, хотя голос перехватывало от усталости. Взгляд невольно задержался на руке отца, обнимающей плечо новой жены.
– Мы пока не закончили. Ничья. Но эти люди годятся быть дружинниками любого конунга, не то что вэрингами купца.
Старший Грим, разминая ушибленную руку, усмехнулся:
– Если бы наш конунг имел таких воинов, как ты, Хальвдан, его власть в Остервеге простиралась бы уже до самого Данпа…
Мокрые волосы слиплись на его лбу и щеках. Голос также слегка хрипел, и со щеки вместе с потом сочилась кровь.
Конунг почувствовал какое-то движение жены и понял, что она обеспокоена. Младший Грим отстал, сильно хромая и морщась от боли. Исгерд слегка подалась вперед. Юнец вскинул яростные глаза на женщину, останавливая любые слова жалости, и тут же взгляд его ужалил руку Эйстейна, лежащую на плече Исгерд.
Что-то страшно знакомое было в этом взгляде. Эйстейн посмотрел на противоположный берег, где в сумерках едва различался могильный холм убитого им Хергейра. Так смотрела на него Исгерд после захвата Алдейгьюборга и смерти мужа. Жена тихонько толкнула его, и они в окружении зрителей и разгоряченных игроков двинулись домой.
Но до конца вечера Эйстейн был задумчив и немногословен.
Почти все вечера Альгис-прусс отдыхал среди своих новых товарищей в доме гутландских купцов, где обильно ели, часто поднимали полные темного эля рога́ и радовались победам отряда Грима, одержанным в последнее время. Немалые заслуги имел в них и их собрат – прусский купец. Улыбки светловолосой Дравы добавляли Альгису самодовольства, и он чувствовал себя в этом доме на своем месте.
Старший среди гутландцев, Ингольф, был вовсе не старшим по возрасту и не самым могучим и ладным. Альгис, меривший всех людей на свой воинский лад, не сразу сумел понять, почему все относятся к нему с таким уважением, но за долгие зимние вечера он оценил проницательность и быстроту мышления этого темноволосого и голубоглазого мужчины. Ингольф не выглядел как вождь викингов, но обладал огромным влиянием, терпением и опытом, которым не спешил делиться. Он всегда слушал как бы вполуха, но спустя некоторое время делал такие замечания, что получалось, что он не только все слышал, но и все просчитал. Часто, впрочем, смысл его подсказок доходил до Альгиса только на следующий день или еще позже. Если поначалу Альгис боялся проявить собственную тупость, то вскоре заметил, что и многие другие понимают Ингольфа не сразу, а через день-другой. Альгису хотелось заслужить уважение такого человека, и когда Ингольф и его служанка Драва пришли посмотреть на их игру против сына конунга Алдейгьюборга, Альгис был так воодушевлен, словно ему доверили идти в бой со знаменем.
Этим вечером Альгис, как
– Забавно, как все волнуются из-за беготни с мячом, хотя мало кто так же неравнодушен к своим собственным делам, – усмехнулся Ингольф.
– По-моему, люди так отдыхают от своих забот, – пожал плечами Альгис.
– Отдыхать от забот все равно что отдыхать от жизни, – качнул головой Ингольф. – Если бы они так же переживали о своем деле, поверь мне, многие из них преуспевали бы куда больше… А так погода завтра поменяется, все поначалу расстроятся, будут ходить смурные, не зная, в чем дело, а через день забудут то, из-за чего сегодня так волновались.
