Йоль – это время, когда весельем побеждают тьму. И даже если дни становятся так коротки, что кажется, будто вся тьма мира наваливается на горстку людей, живущих у скованной льдом реки, они будут веселиться! Будут петь песни, пить брагу, есть мясо и славить лучших людей дней минувших, вспоминая их подвиги, преодолевающие границы возможного. Пусть тьма ощерится ледяным блеском, люди не могут победить ее с мечом в руке, но они соберутся у огня, согреют друг друга теплым словом, и вспомнят, и накормят не только весь свой скот, собак и другую живность, но и каждое живущее рядом с человеком существо. Каждому духу-хранителю посвятят они свой день: духам дома, очага, клети, овина, хлева, колодца, риги, гумна, поля, сада, границы – каждому из них поднесут угощение, с каждым поговорят о будущем. Человек согреет все вокруг, и тьма отступит!
И в Алдейгьюборге, и в далеких деревнях в это время варили много олу. Избранные и уважаемые люди распределяли обязанности и совершали заклинания перед варкой священного напитка. В огромных деревяных чанах с помощью камней, которые всю ночь грели на кострах, разогревали жидкость, сообща следили за творением хмельного олу для братского праздника, как звали такие действа и вадья, и венды, и веси, и руотси, и самым большим из праздников был йоль, возрождение солнца.
По поверьям лесных людей, наступала пора Сундумаа – время рождения, творения, время начала. Земля Сунду, Сундумаа, опасна, на ней нельзя ошибаться. Как пройдешь ее, так и проживешь год. Потому люди смотрят внимательно, проходя Сундумаа, пытаясь узнать будущее. Звезды на небе – к урожаю, к приплоду, много инея – значит, хорошая рожь уродится; ляжет в эту пору высокий снег – тоже к урожаю; продолговатые шишки на ольхе – к быкам в весеннем приплоде; если молоко замерзло с бугорком – будет теленок, если с ямкой – телка…
Все в это время становятся провидцами, все в это время слушают Сунду, это было делом опасным, при малейшей оплошности Сунду может нанести вред и даже смерть.
Возьмет девушка охапку дров, – если четное число, то к замужеству; покормят девицы петуха, – чью кучку зерна первым клюнет, той и выходить первой. Откроет парень хлев и первой подошла лошадь – значит, кончилась вольная жизнь, к свадьбе дело.
Но куда опаснее не слушать, а задавать вопросы. Смотреть в воду с кольцом, в зеркало с огнем, следить за тенями, ходить на перекресток, к овину, к хлеву, к нежилому дому… Вдруг вой и стук или еще что хуже. Ни обереги, ни черта железом, ни мусор, ни борона, ни шкура теленка не помогут.
Наконец кончилось время баранины, в середине дня завизжали в разных концах Алдейгьюборга выкормленные к сроку поросята. Праздник близко, ночью дух садов Йольтомте начнет приносить детишкам подарки.
И вот уже по утрам старшие сыновья во многих поселениях по всему краю отправлялись в лес, таща за собой саночки с дедами.
Не за дровами ехали они, конечно. Просто, когда солнце совершает свои повороты и нуждается в помощи, людям достойно уйти в эти кресные дни и отдать свое земное тепло небесному светилу. Вот и тащат сыновья в лес саночки со своими престарелыми отцами. Вечером будет веселье, вечером помянут ушедших, ночью солнцу будут помогать кострами, и жизнь возьмет свое. А там, в лесу, отдаст свое тепло престарелый родитель.
Венд, управляющий трэллями в доме гутландцев, вернулся из леса без санок. Сел около огня, уставился на языки пламени. Альгис, чистивший оружие с другой стороны очага, поднял взгляд. Утром он видел, как отец венда собирался в дорогу, спокойно, неторопливо, оделся легко, положил за пазуху краюху хлеба. Сын был слегка не в себе, но не перечил решению отца, не предлагал передумать. Старик проковылял во двор и долго пытался идти сам рядом с сыном, но в конце концов сел на санки спиной вперед. Так и ехал, глядя на оставляемые дома, усадьбы, ограды, людей.
– Был бы я дома теперь, то же самое, верно, делать пришлось, – сказал Альгис. Венд поднял глаза от огня. – Моему деду давно надоело путаться у огня под ногами у женщин. Когда я уходил, он взялся строгать палицу для себя, сказал, что если я вернусь, а он еще будет есть хлеб, то я должен отправить его к праотцам, не дожидаясь следующей зимы.
Венд что-то промычал.
– У нас, у всех криевисов, в эти же дни, как и у северян, решают дело палицей… По завету Перкунаса, старший сын проламывает голову отцу и обрывает его жизнь. Это, конечно, сложнее, чем просто оставить в лесу, но зато нет желания вернуться и все исправить.
Венд, покачав головой, грустно посмотрел в глаза Альгису. Спросил, жив ли его отец. Альгис сказал, что его отцу не решиться на такое, поэтому дед договорился с ним, с внуком.
Женщины втащили в корытах куски свинины. К вечеру будут жареные ребрышки, запеченные в углях окорока, к утру застынет свиной студень, через пару дней подадут и свиные колбасы. Будет много еды и эля. Жизнь продолжится.
